ВХОД ДЛЯ ПОЛЬЗОВАТЕЛЕЙ

Поиск

Подпишитесь на обновления

Yandex RSS RSS 2.0

Авторизация






Забыли пароль?
Ещё не зарегистрированы? Регистрация

Опрос

Какой вид искусства способен оказать самое сильное негативное воздействие на человека:

Какой вид искусства способен оказать самое сильное облагораживающее воздействие на человека:

Сайт Культуролог - культура, символы, смыслы

Вы находитесь на сайте Культуролог, посвященном культуре вообще и современной культуре в частности.


Культуролог предназначен для тех, кому интересны:

теория культуры;
философия культуры;
культурология;
смыслы окружающей нас
реальности.

Культуролог в ЖЖ
 
facebook.jpgКультуролог в Facebook

 
защита от НЛП, контроль безопасности текстов

   Это важно!

Завтра мы будем жить в той культуре, которая создаётся сегодня.

Хотите жить в культуре традиционных ценностей? Поддержите наш сайт, защищающий эту культуру.

Наш счет
Яндекс.Деньги 41001508409863


Если у Вас есть счет Яндекс.Деньги,  просто нажмите на кнопку внизу страницы.

Перечисление на счёт также можно сделать с любого платежного терминала.

Сохранятся ли традиционные ценности, зависит от той позиции, которую займёт каждый из нас.  

 

Православная литература
Главная >> Общество >> Корпорация-государство

Корпорация-государство

Печать
Автор Андрей Фурсов   

Доклад, прочитанный на заседании клуба "Красная площадь"

Дата публикации доклада 13 февраля 2007 г.

Уважаемые коллеги! ХХ век принёс много изменений. Возникло много нового, но многое оказалось унесено ветром истории. Исчезли целые империи, целые классы сошли или сходят с исторической арены: крестьянство в первой половине ХХ в., рабочий класс — во второй, средний класс в конце ХХ в. Испытывают серьёзнейшие проблемы институты, без которых трудно представить современный мир, и прежде всего — нация-государство ( nation- state; у нас нередко этот термин переводят не совсем удачно как «национальное государство»).

В два последние десятилетия по мере развития процесса, именуемого глобализацией, на Западе заговорили о «ржавении» (фон Райт), «растаивании» ( fading away of), «увядании-усыхании» ( withering away) или даже исчезновении нации-государства. По сути, этот вопрос даже не дискутируется. Дискуссии ведутся по другому поводу: что сменит нацию-государство? Одни (С. Хантингтон) считают, что это будет цивилизация, другие — мировое правительство, официальное или закулисное, третьи (М. Харт и А. Негри) — некая империя без центра, четвёртые (К. Омаэ, автор бестселлеров «Мир без границ» и «Упадок нации-государства и подъём регион-экономик») — регион-экономики.

Корректно ставить вопрос и рассуждать о том, что происходит с нацией-государством можно лишь в контексте долгосрочного развития капиталистической системы, т.е. на основе принципов историзма и системности, что автоматически означает теоретический подход. В последние десятилетия с крушением советского коммунизма и, естественно, официального марксизма ушёл или резко ослаб вкус к теоретическому знанию, которое объективно требует и особой подготовки, и значительно большей эрудиции, чем эмпирические исследования, и намного большего интеллектуального напряжения. Сегодня популярны незатейливые (если не сказать, убогие) эмпирические case studies, так называемый «многофакторный анализ» и т.п., где главный акцент делается на работу с «материалом», с «научными фактами» — будто научный факт это дискретный кусок реальности, а не тип знания, который обретает научный статус только в рамках научной теории. Как говорит замечательный американский биолог Стивен Дж. Гулд, “Science is not about facts, it is about interpretations and generalizations”. На мой взгляд, это единственно верный подход, в основе которого лежит номинализм — именно из последнего выросла новоевропейская гносеология, именно в его русле работали столь разные люди как Оккам, Декарт, Маркс, Макс Вебер и др. Главное условие научности — определение терминов и понятий: Il faut finir le sens des mots” любил говорить Декарт. Поэтому анализ проблемы исторических судеб государства я начну с определения термина «государство».

II

 

У нас слово (термин) «государство» обозначает практически любую послепервобытную организацию власти — от Древнего Египта до Британской империи и от шумеров и ацтеков до США и СССР. В западных языках послепервобытная властная организация фиксируется с помощью двух терминов, что возполяет более адекватно отражать реальность. Эти термины — « patrimony » и « state » ( lo stato, l’état, der staat).

Патримония — это форма власти, характерная для докапиталистических обществ с антагонистическими группами, отчуждением продукта (эксплуатация) и отчуждением воли (угнетение). Кроме того, патримония не была жёстко связана с территориальностью, эта форма власти зависела от отношений лояльности, а потому после смерти верховного правителя нередко менялись границы.

State — это то, что возникает исключительно в Европе в 1450-е — 1650-е гг. («между Макиавелли и Гоббсом» — первый запустил термин «государство»/ « lo stato» в его современном значении, второй концептуализировал его в «Левиафане»). Далее в своём выступлении, когда я буду употреблять термин «государство» речь идёт только о « state» в его различных вариациях.

Если говорить об определении государства, то можно выделить два подхода, которые нередко противопоставляют друг другу. Это веберовский подход, где акцентируется формально-рациональная сторона государственности, и марксистский подход, согласно которому государство — это, прежде всего, сфера насилия, обособившаяся из системы производства и его отношений. На самом деле противоречие между двумя подходами носит главным образом внешний характер: веберовское определение вытекает из марксова, фиксирует один из его аспектов. Формально-рационализированный («абстрактный», «идеальный») характер может иметь только такая властная структура, которая обособилась, выделилась (причём, максимально) из отношений по поводу распределения факторов и продуктов производства, т.е. из материальной сферы, отсюда — формально-рациональный, абстрактный характер.

Возникнув в «длинном XVI веке» (1453-1648 гг.), государство проделало определённую, хотя и довольно быструю эволюцию, сменив несколько форм: княжеское государство, королевское государство, территориальное государство, государство-нация. Этот процесс хорошо прослежен в работе Ф. Бобита «Щит Ахилла».

В середине XIX в. оформляется нация-государство, чему способствовали три фактора: логика развития государства как особого института самого по себе и в его взаимодействии с обществом; потребности индустриального производства в условиях западноевропейского социума; борьба низов и стремление правящего слоя каким-то образом интегрировать их в систему. Все три фактора были тесно связаны между собой, образуя нечто вроде «кольцевой причинности».

Картина русского художника Михаила Ивановича Скотти Минин и Пожарский 
М.И. Скотти, "Минин и Пожарский", 1850

Логика эволюции государства от княжеского (классика — Людовик XI) до нации-государства как института самого по себе и в его отношениях с «обществом» заключалась в том, что каждая новая форма государства включала в себя всё большую часть населения в качестве граждан, имеющих не только обязанности, но и права. Нация-государство включило в себя всё население, находящееся на территории его юрисдикции, т.е. проживающее на территории страны. В этом плане эволюция государства от княжеского до «национального» — это восходящая или, если угодно, прогрессивная эволюция.

Максимальной включённости населения в государство, распространения его на всё население требовала и логика развития индустриального производства. В первой половине XIX в. в Великобритании — наиболее развитом государстве, к тому же быстро индустриализирующемся, возникла крайне опасная социальная ситуация, которую Б. Дизраэли в одном из своих романов охарактеризовал как «две нации». Речь идёт о крайней поляризации общества, где разрыв между богатыми и бедными достигает уровня разрыва между двумя различными нациями, что, как максимум, чревато социальным взрывом и гражданской войной, как минимум ослабляет позиции государства на мировой экономической и политической аренах.

Наконец, last but not least, сама борьба низов, «опасных классов» в «эпоху революций» (Э.Хобсбоум) 1789-1848 гг. заставила верхи идти на попятную и сделала для них жизненно важным решение задачи превращения «опасных классов» в «трудящиеся классы». Нация-государство стало средством решения этой задачи: пролетариату, вопреки тому, что считал и писал Маркс, есть что терять — родину, отлитую в нацию-государство. Это «опасным классам» конца XVIII — первой половины XIX в., которые Маркс спутал с пролетариатом, было нечего терять, кроме своих цепей, поскольку они утратили одну коллективную идентичность и не приобрели иной. Нация-государство и стало новой формой коллективной идентичности для индивидов-социальных атомов. Базовым «кирпичиком» нации-государства является именно индивид — в отличие от патримонии, базовыми единицами которой были различные формы общины ( Gemeinwesen).

Если нация-государство — это высшая форма государственности state( ness), то welfare state («государство всеобщего изобилия»; более точным мне представляется перевод А.С.Донде, он же А.С.Кустарёв: «государство всеобщего собеса») — это высшая и наиболее демократичная форма нации-государства. Период с 1945 по 1975 гг., который французы называют les trentes glorieuses” и который совпал с повышательной волной кондратьевского цикла («А-Кондратьев»), т.е. беспрецедентным экономическим ростом, был и временем триумфа welfare state. Триумф последнего был и триумфом среднего класса. В начале 1970-х годов благодаря перераспределительному механизму, обеспечивавшему буржуазный образ жизни тем слоям, которые не имели буржуазных источников дохода, средние классы настолько окрепли экономически, что реально — с помощью таких институтов как гражданское общество, политика, формальная демократия — оказались способны бросить вызов правящему слою ядра капсистемы.

Об этом свидетельствует и нервная реакция интеллектуальной обслуги «железной пяты». В 1975 г. по заданию «Трёхсторонней комиссии» три западных «мудреца» — С.Хантингтона, М.Крозье и Дз.Ватануки — подготовили доклад «Кризис демократии». Поразительно, но эта работа до сих пор не переведена на русский язык (я имею в виду открытый доступ), а ведь она очень важна. По сути, там расписана программа если не ликвидации демократических институтов, то такую их трансформацию, которая сделает их относительно безопасными для истеблишмента и вырвет их в качестве политического оружия из рук среднего класса.

В частности, рекомендованы меры, направленные на усиление политической апатии средних классов и т.д. Да и welfare state как высшая форма нации-государства нуждалось в «корректировке». Иными словами, в 1970-е годы как своеобразная матрица средних классов нация-государство в форме welfare state создала серьёзную проблему для хозяев ядра капсистемы, т.е. у него возникли политические проблемы (что, кстати, сразу же нашло отражение в кино — например, американском и французском).

III

 

В 1980-е годы к этим проблемам добавились экономические, которые ещё более усилились в последнее десятилетие ХХ в. Глобальному рынку капиталов адекватны, с одной стороны, наднациональные (структуры типа Евросоюза или НАФТА), которые намного крупнее государства, и они выигрывают за счёт масштаба и размера, с другой — региональные блоки, которые меньше государства, и они выигрывают за счёт динамики. Известный японский бизнесмен и исследователь К. Омаэ («мистер Стратегия») назвал такие блоки регион-экономиками — по аналогии с броделевско-валлерстайновской мир-экономикой, которой они, по его мнению, идут на смену.

Что такое регион-экономика? Он определяется сугубо экономическими, а не политическими и уж тем более не социальными факторами и императивами. Регион-экономика — это единица спроса и потребления с численностью населения не более 20 млн. (иначе трудно будет обеспечить единство граждан как потребителей высокого уровня — эдаких «богатых Буратино») и не менее 5 млн. (чтобы обеспечить привлекательный рынок для потребительских товаров, с одной стороны, и экономию за счёт услуг, с другой). Размер и масштаб здесь таковы, чтобы регион-экономика наилучшим образом выполнил роль естественной деловой единицы глобальной экономики. Он развёрнут в сторону именно последней, а не своего нации-государства и связан в глобальной экономике опять же с аналогичными единицами, а не своим государством или иными государствами.

Последние, по крайней мере, огромная их часть, верно указывает Омаэ, —артефакт прошлого, всего лишь картографическая реальность (или иллюзия). Классические регион-экономики — это Северная Италия, район Баден-Вюртемберг на верхнем Рейне, Силиконовая долина, «треугольник роста» Сингапур — Джохор — о-ва Риау, Токийский район, район Кансай (Осака — Кобе — Киото), Сан-Паулу в Бразилии и др. Главная причина эффективности регион-экономик — умение решать региональные проблемы с привлечением ресурсов глобальной экономики и, разумеется, то, что их социальные и политические характеристики жёстко подогнаны под экономические требования финансовой системы глобализации — никакой социальной или политической «лирики», homo economicus на марше. Хочу подчеркнуть: выделение регион-экономик из «тела» наций-государств стало возможно только благодаря глобализации. Она поменяла местами «ударный» и «безударный» уровни мировой системы — на первый план вышли глобальный и региональный уровни, а национально-государственный отошёл на второй план. В свою очередь эта перемена мест обусловлена изменением соотношения материальных и нематериальных факторов в современном производстве и соответствует ему.

Глобализация — это такой процесс производства и обмена, в котором, благодаря господству информационных (т.е. «нематериальных») факторов над вещественными («материальными») капитал, превращающийся в электронный сигнал, оказывается свободен практически от всех ограничений локального и государственного уровня — пространственных, материальных, социальных. Это, согласно З.Бауману, победа времени над пространством и, естественно, тех, кто контролирует время (капитал) над теми, кто контролирует пространство (государство). Глобализация — это прежде всего глобализация капиталов, естественно в финансовой форме; это создание глобального рынка финансовых капиталов, свободного от контроля со стороны государства. Как заметил тот же З.Бауман , «всё, что движется со скоростью, приближающейся к скорости электронного сигнала, практически свободно от ограничений, связанных с территорией, откуда он послан, в которую он послан или через которую он проходит».

С формированием глобальных денежных рынков возможности государства контролировать финансово-экономические потоки резко ослабли. Уже на заре глобализации, к середине 1990-х годов объём чисто спекулятивных межвалютных финансовых трансакций достиг 1 трлн. 300 млрд. в день. Это в 5 раз больше, чем объём мировых торговых обменов и всего лишь чуть меньше, чем суммарные резервы всех национальных банков мира на тот момент (1 трлн. 500 млрд.). Ни одно государство мира, за исключением США (причём, во-первых, благодаря военно-политическим мускулам; во-вторых, ввиду того, что они — место прописки крупнейших ТНК, так сказать, Глобамерика) не продержится и нескольких дней против глобального спекулятивного давления. Уже в 1994 г. (всего через 11 лет после того, как появился термин «глобализация» и через 7 лет, после того, как появилась первая монография по глобализации) мексиканский финансовый кризис со «стеклянной ясностью» показал всю слабость государства перед лицом глобального рынка («семёрке», Всемирному банку и МВФ удалось наскрести для Мексики всего лишь 50 млрд. долларов).

Нация-государство перестаёт быть формой, адекватной глобализирующемуся миру, формой интеграции индустриальных комплексов в мировую систему как международную (интернациональную). Здесь две стороны дела. Во-первых, само индустриальное производство начинает утрачивать доминирующее положение, отступает на второй план (и переводится на Юг) под натиском наукоёмкого производства и информационно-финансового сектора. Во-вторых, мировая система перестаёт быть международной системой государств — помимо государства на мировой арене появились новые мощные игроки, его конкуренты, а возможно и могильщики. Это структуры типа Евросоюза, транснациональные корпорации, криминальные синдикаты и т.п. Отступление государства отражается и на анализе мировой экономики. Например, как подчёркивает уже упоминавшийся К.Омаэ, дискуссии о дефиците или активе в торговле США с Японией становятся всё более бессмысленными, т.к. потоки товаров, измеряемые официальной торговой статистикой, представляют лишь незначительную и постоянно уменьшающуюся долю экономических связей между двумя странами. Они не фиксируют доходов, получаемых от услуг, лицензий, интеллектуальной собственности, от товаров, произведённых фирмами США в третьих странах продаваемых в Японию и т.д. Чипы, произведённые американской фирмой в Малайзии и проданные в Японии, не попадают в американскую экспортную статистику. Можно привести и другие примеры подобного рода.

Всё сказанное, однако, не значит, что нация-государство отомрёт завтра, но то, что оно трансформируется в нечто иное, в иной тип государства — это очевидно. Ф.Бобит назвал новый тип «рынком-государством», имея в виду структуру, которая определяется исключительно экономической целесообразностью; так сказать глобальному рынку — рынок-государство. Ясно, что рынок-государство Бобита соответствует регион-экономике. Однако регион-экономика — это характеристика скорее пространственного и экономического порядка. Термин рынок-государство не вполне удовлетворяет тем, что не фиксирует ту конкретную форму, в которую «отливается» рынок в качестве определения государства. Мне наиболее адекватным представляется термин корпорация-государство (далее — КГ), т.е. такое государство, в котором на смену определению «нация» приходит определение «корпорация».

IV

 

КГ есть такая форма административного устройства, которая, совпадая в пространстве с границами нации-государства, развёрнута к глобальной экономике и цели функционирования которой носят рыночно-экономический характер, т.е. предполагают сведение к минимуму социальных, политических и культуральных издержек по «содержанию» территории «прописки» и её населения. Формы этого сведения разнообразны — от постепенной (по принципу варки лягушки живьём) минимизации социальных обязательств (корпорации-) государства, которое может внешне провозгласить себя социальным, до избавления от экономически лишнего, нерентабельного населения путём шоковых реформ. Общий принцип — отсечение от общественного пирога огромных слоёв населения.акой процесс производства и обмена, в котором, благодаря господству информационных (т.ериальных факторов в современном производ

В этом плане понятно, что рейганомика и тэтчеризм объективно вели к формированию корпорации-государства, а у нас — объективно — аналогичную функцию выполняли горбачёвщина и в намного большей степени ельцинщина.

Ни в коем случае нельзя путать корпорацию-государство с корпоративным государством (например, Италия Муссолини или III Райх) и смешивать два эти термина. Корпоративное государство есть форма нации-государства, это предвосхищение welfare state, а во многом даже более последовательное воплощение его принципов. Корпорации-государства — это иной, по сравнению с нацией-государством тип, который приходит или пытается прийти ему на смену. Если корпоративное государство — это социальное государство, то корпорация-государство — это рыночно-экономическое государство, несоциальное, а в крайнем, «идеальном» случае — асоциальное, в значительном количестве привлекающее и рекрутирующее социопатов.

Ещё раз подчеркну соответствие welfare state как формы нации-государства индустриальной эпохе и его несоответствие постиндустриальной эпохе. Во-первых, индустриальное производство требует массового рабочего и среднего классов — в качестве как производителей, так и потребителей, обеспечивающих эффективный спрос. В системе наукоёмкого производства эти массовые слои не нужны (в начале 1990-х годов на фирме Microsoft” с её 49 филиалами работало 16400 человек); к тому же в эпоху глобализации индустриальное производство выводится на периферию, отсюда всякие «экономические чудеса» вроде корейского.

Во-вторых, первая половина ХХ в. в истории индустриальной эпохи — время системных мировых войн за гегемонию, порождающее «военное государство всеобщего собеса» ( warfare welfare state), т.е. нуждающееся в поддержке своих рабочего и среднего классов в борьбе против буржуазии, рабочего и среднего класса других государств.

В-третьих, ещё большей потребность в такого рода поддержке стала во второй половине ХХ в. в период «холодной войны», т.е. противостояния капитализма системному антикапитализму, т.е. СССР, социалистическому лагерю. Здесь хозяевам ядра капсистемы приходилось откупаться от среднего и части рабочего класса, чтобы они не впали в социалистический или, того хуже, в коммунистический соблазн. Однако стратегия «социального эппизмента» ( « social appeasement») привела к такому политическому усилению среднего и рабочего классов, что они с их левыми партиями и профсоюзами стали представлять угрозу для истеблишмента. Рейганомика и тэтчеризм стали наступательной реакцией на эту угрозу, а крушение СССР устранило причину замирения. Американские исследователи Д.Дедни и Дж.Айкенбери ещё в начале 1990-х годов писали, что окончание «холодной войны» с неизбежностью приведёт к демонтажу welfare state; им, однако, по-видимому, и в голову прийти не могло, что вместе с формой будет демонтироваться и содержание — нации-государства, на месте (а точнее, во чреве) которого будет формироваться новый тип государства КГ.

От всех других форм государства КГ отличается не включающим, а де-факто исключающим характером. Это — нисходящая линия в развитии государства, конечным пунктом которой станет его отмирание и возникновение на его месте скорее всего структур неопатримониального, неообщинного типа. Иными словами, КГ — это, образно выражаясь, воля государства к смерти, форма отмирания государства, но отмирания в интересах определённых групп — хозяев позднекапиталистической системы и формирующейся послекапиталистической. Более того, это орудие формирования последней — как когда-то княжеское государство («новые монархии» во Франции и Англии второй половины XV в. как ранние формы макиавеллиевского lo stato” были орудиями формирования военно-административных машин антифеодального Старого Порядка и — «телеологически» — капитализма).

КГ как административно-экономический комплекс, формально являющийся государством (как госаппарат и в меньшей степени как институт), превращает национальные политико-экономические интересы в функцию интересов представителей различных экономических групп, выступающих в качестве представителей государства. Этот комплекс приватизировал в своих (развёрнутых в сторону глобальной экономики) интересах характерные для нации-государства властные функции (денационализация государства). Приватизация имущества, т.е. превращение его в собственность и недопущение к этому процессу «остального» населения (десоциализация государства) — следующие шаги. К тому же политико-экономические цели КГ как единицы и агента глобального (наднационального) рынка финансов требуют космополитизма, ослабления или даже устранения национальной идентичности. Чем многочисленнее та или иная нация, чем крупнее страна, чем длительнее и сильнее в национальном плане выражена её история, чем мощнее её культура и традиция, тем прочнее преграды на пути развития КГ, тем сложнее превратить нацию-государство в КГ, тем больше предпринимаемые в этом направлении усилия.

В идеальном и конечном виде КГ есть десоциализированная (до асоциальности и криминала), денационализированная либерально-космополитическая структура рыночно-репрессивного типа. Очень хорошо заметил по этому поводу один из лидеров восставших крестьян в Чьяпасе (Мексика): «В кабаре глобализации государство начинает заниматься стриптизом, и в итоге в конце представления на нём остаётся только то, что является крайней необходимостью (для хозяев глобальной экономики. — А.Ф.) — репрессивная мощь». Таким образом, у новой глобальной «железной пяты» нет потребности непосредственно править миром. От их имени эта административная задача возложена на плечи национальных правительств. При этом последние, конечно же, в значительной степени перестают быть национальными, превращаясь во внешнеадминистративные органы ТНК. Поскольку денационализация и десоциализация, особенно скоростные, часто требуют нарушения закона, выхода во внеправовую зону, формирование КГ во многом носит внелегальный, а то и просто криминальный характер. В одних случаях это выражено менее отчётливо, в других — более, а есть просто вопиющие случаи, когда криминальные характеристики «государства» начинают доминировать, как это происходит, например, в Либерии, Сьерра-Леоне, Заире и др.

В замечательной работе «Диалектика угнетения в Заире» (1988) М.Щацберг, который провёл в Заире несколько лет, охарактеризовал заирское «государство» как «государство-бандит». Частая практика: военные, жандармы или полицейские (каждая из этих групп — монополия отдельного союза племён) окружают ту или иную деревню или городок и начинают грабить; грабёж как форма эксплуатации-экспроприации. Собственно, «государство Заир» существует только на карте. В реальности эту территорию контролирую несколько союзов племён (по сути — КГ на племенной основе).

Разумеется, заирский случай и случай, о котором говорил повстанец из Чьяпаса, — крайние, это ситуация слабых и небольших государств Африки и Латинской Америки, где государство почти полностью превращается в низший тип КГ — репрессивный или просто криминальный, или, если угодно, внелегальный. Однако как тенденция, как «частичная» реальность, это удел не только Юга, но и ряда стран Севера. Так, в 1993 г. премьер-министр Франции Э. Баладюр заявил, что 25% французов живут «в зоне неправа» ( dans la zone du non- droit), особенно на юге страны. А ведь есть ещё юг Италии, Каталогия в Испании.

Более крупные государства могут превращаться сразу в несколько КГ. Например, на карте читаем: «Колумбия». В реальности на территории этой страны — четыре КГ: три внелегальных (Медельинский наркокартель, Калийский, партизаны FARC) и одно, пожалуй, самое слабое, легальное — «государство Колумбия».

Чем крупнее государство, чем многочисленнее население, тем вероятнее формирование КГ как кластера нескольких структур подобного типа. Например, Китай — внешне весьма монолитная страна. Но даже внутри этого монолита, по мнению некоторых аналитиков, есть относительно автономные сегменты, способные превратиться в квази-КГ или просто КГ. Специалисты говорят о китайской армии, которая контролирует аэродромы, производство. Разумеется, не она главная КГ в кластере, но речь идёт именно о кластере, а не о монолите.

Да что КНР, США — вот интересный пример. США после 1975 г. — это государство? С одной стороны — да. С другой — прежде всего кластер ТНК. В 1975 г. (Вьетнам, Хельсинки) государство США потерпело поражение в «холодной войне» от СССР. Это нашло отражение (что отметили немногие, но наиболее внимательные наблюдатели вроде Раймона Арона) в том, что правящий в Америке 200 лет правящий класс выходцев с восточного побережья уступил место людям с запада и юга, тесно связанным с ТНК. В результате США превратились в нечто вроде Глобамерики. Внутреннее противоречие США как нации-государства и КГ (кластера ТНК) — это весьма серьёзное явление. Однако, естественно, в США слишком много препятствий, которые тормозят формирование КГ.

В разных странах этот процесс идёт с разной скоростью. Как это ни парадоксально на первый взгляд, именно на периферии и полупериферии капсистемы, а не в ядре, он развивается наиболее быстро. Это ситуация, которую Маркс мог бы охарактеризовать как «язычник, страдающий от язв христианства». Там, где на пути КГ есть либо пусть приходящие в упадок, но существующие в принципе институты гражданского общества и публичной политики, либо, как в ряде азиатских обществ, сохранившиеся традиционные институты и религиозные (ислам, индуизм, буддизм) или морально-этические (конфуцианство) традиции, процесс его формирования идёт медленнее. Там, где ничего этого нет или есть, но очень слабо — ряд стран Латинской Америки, Африки, некоторые экс-социалистические страны, — этот процесс развивается намного быстрее.

Формирование КГ идёт не только сверху, но и снизу — политизация и этатизация крупных корпораций. На примере корпорации Леваева как корпорации нового — политического, или, как минимум, политизированного типа, это хорошо показал Сергей Горяинов в работе «Алмазы Аллаха». Именно такого типа корпорации, подчёркивает С.Горяинов, идеально вписываются в глобалистскую модель мироустройства; их даже можно считать своеобразным эталоном структур, на которых будет держаться новый мировой порядок (разумеется, если ему удастся встать на ноги, если этого широко шагающего «молодца» не уймут).

Ещё один претендент (или кандидат) в КГ — террористические организации, которые после окончания «холодной войны» стали превращаться в политико-экономические корпорации.

Вполне способны превратиться в КГ (или квази-КГ на криминальной основе) так называемые «серые зоны», т.е. территории, не контролируемые правительствами наций-государств. Как правило, это территории на стыке границ («золотой квадрат», «золотой полумесяц») двух, а то и трёх государств, либо просто зоны «провалившихся государств» ( failed states) или безгосударственные ( stateless), например, Афганистан или Сомали. «Серые зоны» напрямую связаны с глобальной криминальной экономикой. И здесь мы подходим к очень важному аспекту формирования КГ как особого типа — криминальному, но только уже не на страновом, а на глобальном уровне, и это вносит дополнительные штрихи в картину а-социализации (десоциализации) КГ.

Суть в следующем. Глобальная экономика базируется на пяти «китах»: торговле нефтью; торговля оружием; наркотрафик; торговля золотом и драгметаллами; проституция и порнобизнес. Некоторые из этих отраслей носят полностью криминальный характер, некоторые — частично. Нация-государство, которое по определению должно бороться с криминалом в общегосударственных, общенациональных интересах, и в этом плане оказывается неадекватным глобальной экономике с её огромным глобальным криминальным сегментом. А вот КГ почти идеально снимает противоречие между криминальным и некриминальным сегментами, поскольку с его точки зрения, как и с точки зрения корпорационной глобальной экономики, главное — это прибыль, экономическая рентабельность, а не государственность или мораль. Понятие «криминальный» в мире КГ, по сути, растворяется в экономической лексике «либерального» толка, а борьба с криминалом становится элементом конкурентной борьбы КГ различного типа друг с другом.

Таким образом, формирование КГ в мире идёт двояким образом. Сверху вниз (это — магистральный путь) — государство становится корпорацией особого рода (политической, а государство при этом в значительной степени денационализируется и десоциализируется). И снизу вверх — корпорации (как легальные, так и внелегальные) приобретают политические и даже квазигосударственные функции и вступают в борьбу с нациями-государствами.

Весьма показательный пример — разница между Большой Игрой-1 и Большой Игрой-2. Большая Игра ( Great Game) — термин, введённый английским разведчиком капитаном Конолли и активно использованный Киплингом для обозначения борьбы Великобритании и России за Центральную Азию во второй половине XIX — начале ХХ в. В Большой Игре-1 (1856-1907 гг.) борьба в регионе шла между двумя империями, двумя легальными структурами. В Большой Игре-2, развернувшейся после распада СССР, участвовали/участвуют, во-первых, уже несколько государств, несколько негосударственных структур (Талибан, Северный Альянс и т.п.), криминальные сообщества, спецслужбы, выступающие в качестве автономных игроков, оседлавших свой «отрезок» наркотрафика или торговли оружием. Эта разнокачественная, политико-экономически разнородная среда — питательный бульон для формирования КГ.

V

Каковы перспективы развития КГ? Трудно прогнозировать, оказавшись в точке бифуркации. Думаю, что в ближайшие 25 лет процесс формирования КГ будет продолжаться, несмотря на торможение и противодействие — хотя в различных районах мира, как уже говорилось, процесс этот будет развиваться с разной скоростью.

Развитие КГ, безусловно, тормозится тем, что КГ до сих пор нуждается в нации-государстве как в некой скорлупе и естественной среде питания, ведь КГ практически ничего не создаёт, а проедает созданное ранее. В этом плане она весьма похожа на осу-наездника (читай «Жизнь насекомых» Фабра), которая откладывает яйца под хитиновый покров того или иного насекомого, плотью которого личинки питаются до превращения в осу.

Не меньший фактор торможения — сопротивление со стороны тех сил, кому не улыбается стать жильём и кормом осы-наездника. Как знать, быть может то, что происходит в Латинской Америке (Бразилия, Боливия) — это начало формирования сил, способных серьёзно изменить вектор развития КГ. И ещё одно: перед лицом использующего либеральную риторику КГ ослабляются, если не исчезают многие идеологические противоречия между левыми и правыми, между левыми и консервативными силами (а также настоящими либералами, а не нацепившими их маску неоконами). Я называю это реакционным прогрессизмом.

С точки зрения эволюции капсистемы, КГ, с одной стороны, напоминает некоторые структуры раннекапиталистической эпохи (в частности, английскую Ост-Индскую компанию), с другой — эпохи XV-XVI вв. («княжеское государство»). В любом случае — это социальный хищник, по отношению к которому у каждого человека остаётся моральный выбор. Я не большой любитель Стругацких, по крайней мере, образца после 1962 г., когда закончился период «Полдня XXII века» и началось нечто иное. Тем не менее, одну вещь из этого периода я очень ценю. Это «Улитка на склоне», написанная по мотивам «Страны водяных» Акутагавы. Главный герой повести Кандид, оказавшийся в некоем Лесу, начинает понимать, что происходит. Он понимает, что население Леса обречено на уничтожение сильными мира сего в их интересах и что «самое страшное… историческая правда.. не на их (обречённых) стороне, они — реликты, осуждённые на гибель объективными законами, и помогать им — значит идти против прогресса, задерживать прогресс на каком-то крошечном участке фронта». Кандид, однако, плюёт на этот прогресс, сжимает в руке скальпель и со словами, если это и прогресс, то на мне он и споткнётся, идёт к окраине леса. Цель ясна — сопротивление такому прогрессу системы, противопоставление ему субъектной воли, морального выбора. КГ, бесспорно, выступает как прогресс капитала, который, однако, как это часто бывает с социальным прогрессом, осуществляется за счёт и в ущерб большинству, т.е. выступает как зло, которое следует не только анализировать, но и по отношению к которому надо делать моральный выбор.

У меня всё. Спасибо. Я готов ответить на вопросы.

А.Парамонов. Спасибо, Андрей Ильич. Пожалуйста, вопросы к докладчику?

А.Фурсов. Коллеги, еще одна ремарка. В этой красной книге представлена моя статья «Государство, оно же корпорация»[1], опубликованная ранее в журнале «Эксперт. Украина». Статья в украинском «Эксперте» — это, во-первых, сокращённый вариант исходного материала; во-вторых, без согласования со мной журнал изменил название статьи. У меня было «Корпорация-государство» по аналогии с «нацией-государством», т.е. это термин. «Государство, оно же корпорация» — это уже не термин, да и акцент смещён с государства на корпорацию. Журналисты прочли мою номиналистическую статью под реалистическим углом зрения.

А.Чумичев. Андрей Ильич,Вы представили положение дел в довольно широкой перспективе. А если вернуться к теме русской истории, не могли бы Вы на фоне этого обзора осветить Вашу точку зрения на специфику нынешнего состояния государства в России? Каково нынешнее российское государство? Как вы видите его, исходя из вашего рассказа?

А.Фурсов. Это, безусловно, формирующееся КГ. Я бы назвал это, по аналогии с Ост-индской компанией, Вест-российской компанией. Нынешнее государство Россия — это нечто вроде Вест-российской компании. Россия, обращённая на Запад и сведённая до состояния компании или кластера компаний. Это КГ, которое в 1990-е годы отсекло значительную часть населения от общественного пирога и которое решает, прежде всего, экономические задачи. Когда заявляется, что для государства главное быть экономически конкурентоспособным, то это уже не совсем государство, а КГ. Если говорить о политико-экономической конкурентоспособности государства на мировой арене, то она обусловлена не столько экономической эффективностью, сколько социальной (степень поляризации в обществе, индекс Джинни, социальная справедливость). Быть конкурентоспособным экономически — это задача фирмы. Или государства, которое превращается в фирму-государство, главная задача которого отсечь всё экономически неэффективное, не создающее рыночный продукт. Отсюда наши реформы здравоохранения, образования, направленные на резкое уменьшение, если не уничтожение социальных функций государства, и это при том, что по Конституции РФ — социальное государство.

Естественно, у большой части молодёжи это вызывает чувства неуверенности, дезориентированности, страха перед жизнью — я вижу это, преподавая в МГУ и РГГУ, и это составляет резкий контраст по сравнению с началом 1970-х годов, когда я оканчивал МГУ. Я не большой любитель советского строя, никогда не состоял в КПСС, публично отказался от вступления в неё. Тем не менее, в молодости у меня была полная уверенность в завтрашнем дне: я знал, что закончу институт, пойду в аспирантуру, буду заниматься любимым делом — наукой и таким образом, помимо прочего, обеспечу семью. Сейчас у выпускников ВУЗов такого ощущения нет. К тому же, они прекрасно понимают, что нарастает деградация системы образования, что им трудно будет найти работу по специальности, несмотря на диплом о высшем образовании. Вот это и есть одна из форм отсечения от общественного пирога.

Кстати, аналогичные процессы — отсечения от общественного пирога с помощью сферы образования — идут и на Западе. Достаточно вспомнить сравнительно недавние события во Франции, где молодёжь, протестуя против нового закона о найме выпускников ВУЗов, взялась за любимое оружие пролетариата — булыжник.

Реплика. Как бы Вы определили мотивацию государства-корпорации? Какие интересы движут идеи?

А.Фурсов. Иммануил Валлерстайн, правда, по другому поводу однажды заметил: « Values are very elastic when it does on power and profit». «Ценности становятся весьма эластичными, когда речь заходит о власти и прибыли». Власть и прибыль — вот мотивы этого государства. Прибыль и власть. Причем, я полагаю, что не только в данной КГ (ещё раз подчёркиваю: я говорю не о государстве-корпорации, не о корпоративном государстве, а именно о КГ), но и в других КГ, где люди понимают, что на всех не хватит. Значит, нужно, чтобы ограниченные блага распределялись среди своих, а остальные идут гулять.

Эти процессы идут во всём мире и воспроизводятся в том числе внутри «золотого миллиарда». Посмотрим на социальную структуру США. Здесь 0,4% населения владеют от 30 до 50% активов и акций. За ними следуют 4% очень высокооплачиваемых людей, главным образом, менеджеров. Еще 16% зарабатывают несколько меньше. Вместе это — 16 + 4 + 0,4 = 20,4% — группа, доходы которой растут. Далее следует 51% просто наемной рабочей силы. У них с 70-х годов доходы падают. Ну и, наконец, 30% бедных и абсолютно бедных. Таким образом, даже в богатой части мира — так уж строена система позднего капитализма — социальные перспективы, как и в мире в целом, есть только у 20% населения. Это победители, а победитель получает всё. Вопрос в том, что делать с оставшимися 80%? В разных странах судьба этого слоя складывается по-разному — в зависимости от уровня жизни данного общества. Тем не менее, общая мировая тенденция налицо — десоциализация огромной массы населения, выталкивание их из общества. Объективно это и есть одна из задач КГ.

Д.Драгунский. Мне кажется, у нас есть некоторое смешение понятий. Когда мы говорим «государство», что мы имеем в виду? Когда мы говорим national state, мы имеем в виду, грубо говоря, страну. Когда мы говорим государство…

А.Фурсов. Нет, мы не имеем в виду страну. Мы имеем в виду институт. Конкретно же мы имеем в виду такое государство, которое включает всех граждан как индивидов.

Д.Драгунский. Тем не менее, оно распространилось до уровня страны.

А.Фурсов. Я сразу возражу. Дело в том, что у state несколько форм. Территориальное государство — это Людовик XIV. Государство-нация, нация-государство, княжеское государство — это все разные формы. Но эволюция государства, по крайней мере, по нацию-государство включительно, заключается в том, что каждая новая форма охватывает в качестве граждан всё бóльшую часть населения. Нация-государство охватывает всех людей, живущих в рамках данной юрисдикции, причём как индивидов. Нация-государство состоит не из общин, базовая единица её организация-индивид, т.е. нация — это этническая группа, состоящая из индивидов как базовых социальных единиц, а например, не из каст, кланов или иных форм Gemeinwesen. Из последних состоят патримонии.

Д.Драгунский. Отлично. Я в данном случае ввожу лингвистическую переменную «государство». Когда мы говорим «государство», мы не можем сразу задавать фазу logic с первого слова. Мы должны ее немного уплотнить. Потому что я не понимаю: мы говорим о государственном аппарате или мы говорим о чем-то большем?

А.Фурсов. Мы говорим об институте.

Д.Драгунский. Об институте? С точки зрения институционализма, институт — это норма плюс санкция. Или мы говорим об институции? О чем именно мы говорим? О некотором учреждении, которое имеет людей, репрессивный аппарат, привратника..

А.Фурсов. О комплексе учреждений.

Д.Драгунский. Комплекс учреждений. Ведь институт, с точки зрения классического институционализма, — это не есть физическая реальность. Это есть норма. Мы говорим о государстве как физической реальности?

А.Фурсов. Институт — это организационная форма комплекса функций и ролей в единстве с их «материальными» персонификаторами. Речь идёт о единстве функции и субстанции.

Д. Драгунский. Понятно. Субстанция там есть.

А.Фурсов. Есть.

Д.Драгунский. То есть это люди, которые дорвались до пирога.

А.Фурсов. Главное в этих людях — это функция.

Д.Драгунский. Разумеется. Почему такая мешанина получается? Потому что о national state несправедливо говорить, потому что все граждане максимально включены в …

А.Фурсов. В форме national state государство и страна — это практически одно и то же, но это вовсе не так в других формах, будь то княжеское государство или КГ.

А.Драгунский. Вот, а в корпорации-государстве — это совершенно другое.

А.Фурсов. Совершенно верно. Так же, как в территориальном государстве Людовика XIV далеко не все французы были гражданами, они жили в стране Франция, но они не были базовыми единицами государства Франция.

Я.Бутаков. Не вполне понятно. Вы говорите, государство-нация — это институт, включающий в себя индивидуумов. Если индивидуумов, тогда это получается не универсальная модель. И если мы действительно говорим о формировании такой модели в XVI-XVII веках, то вообще то государство состояло не из индивидов, а из сословий, то же европейское государство…

А.Фурсов. Государство ( state) — это вообще не универсальная модель организации власти. Возникшее в XIX в. в уже индивидуализированном, главным образом, послесословном социуме, нация-государство — ещё менее универсально, если так можно выразиться. Повторю ещё раз — государство возникло в конце XV — начале XVI века. Его логика заключалась в том, что оно перемалывало все коллективные структуры. И к концу XVIII века оно их постепенно перемололо. Как только это произошло, физический индивид в Европе стал социальным индивидом. Физический индивид и социальный индивид суть разные вещи. Их несовпадение — скорее норма (в аристотелевском смысле) для большей части цивилизаций. В Индии социальным индивидом была каста, в Китае - клан, в античном мире — полис и подобные ему структуры. Возможность индивидуальной субъектности заложена в христианстве, однако социальным фактом превращение физического индивида в социального стало в Западной Европе в XVII-XIX вв. К середине XIX в. государство с помощью репрессивных структур повседневности (а кое-где — революция) и индустриализация атомизировали сословное общество Старого Порядка и реаранжировали атомы-индивиды в нацию, совпавшую с государством. Государство Наполеона III — это нация-государство индивидов, а государство Людовика XIV — это территориальное государство сословий.

Я.Бутаков. Сразу, исходя из этого, при таком методологическом подходе возникает вопрос: а в России было государство-нация?

А.Фурсов. Конечно, не было. Ни государства-нации, ни нации-государства. У нас процесс формирования нации вообще развивался очень специфически. В XVII-XIX вв. верхушки Англии, Франции и Германии сумели навязать свои ценности — ценности формирующегося буржуазного общества — остальному населению, народу, который вместе с этими господствующими группами превращался в нацию.

В России вышло иначе. В XVIII — начале XIX в. господствующая группа — 20-25% дворянства — превратилась в нацию (со своими ценностями, языками — французским и литературным русским, — бытом и т.д.), а угнетённые так и остались народом (между ними — прослойка бедных дворян, разночинцев, со второй половины XIX в. — интеллигенция) со своими ценностями и бытом. Произошёл, как писал В.О. Ключевский, раскол России на два уклада. С одной стороны — нация господ, с другой — народ угнетённых, т.е. на социальное измерение наложилось национальное. Отсюда — помимо прочего — столь жестокий характер вспыхнувшей после революции гражданской войны. Схватились не просто угнетатели и угнетённые, но две принципиально разные этнически организованные группы — народ и нация. Народ пустил кровь нации.

Я.Бутаков. Грозит ли нам перескочить к корпорации?

А.Фурсов. К КГ? Грозит, безусловно. Например, Бобит в своей книге хорошо показал, как Франция перескочила от территориального государства к нации-государству, почти миновав государство-нацию. Швеция, которая никогда не была феодальной страной, а, по сути, поздневарварской, перескочила в XVI-XVIII века, благодаря военной революции, в буржуазную современность и два века была молотом Европы и молотила всех абсолютно. В перескоках нет ничего необычного, тем более, если у них есть фундамент. У КГ в послесоветской России — прочный фундамент. Это позднесоветские министерства и ведомства, точнее, те из них, которые в силу своего рода деятельности были связанны со спецификой выхода во внешний, капиталистический мир. Им очень мешал центроверх — так я предпочитаю называть «советское государство», в крушении которого они были объективно заинтересованы. В этом их интерес, т.е. интерес части номенклатуры, объективно совпал с интересами заинтересованных групп на Западе.

Не только у нас, но и у ряда других стран есть шанс перескочить фазу нации-государства и превратиться в КГ. А некоторые перепрыгнут в КГ прямо из состояния неопатримоний. Отсутствие или слабость, или отмирание гражданского общества, с одной стороны, или мощных традиционных институтов, неразрушенных капитализмом, с другой, весьма способствует развитию КГ. Это ситуация прежде всего Латинской Америки, Африки к югу от Сахары и, к сожалению, ряда бывших социалистических, а ныне — «криминально-капиталистических» стран. В последних развитие КГ парадоксальным образом есть и процесс формализации криминально-коррупционной экономики и одновременно борьбы с ней, её ограничения. Это двойственная природа КГ многое объясняет в его внутренней политике.

Я.Бутаков. В таком случае, здесь можно говорить не столько даже о перескоке на некоторый новый этап, сколько о сваливании куда-то в бок, о деградации

А.Фурсов. Это уже эмоциональная окраска термина. Практически любой процесс можно представить и как сваливание вбок. Например, Валлерстайн определяет генезис капитализма в Европе как крупный провал. Все нормальные общества, пишет он, решали свои проблемы успешно, т.е. давили капитализм в зародыше. А Европа не смогла и породила капитализм, который ее и сожрал, т.е. оценка зависит от угла зрения.

А.Нагорный. Процессы в Китайской Народной Республике Вы трактуете тоже с точки зрения подобной динамики? Потому что пример с армией не убедителен, есть целый ряд постановлений, которые запрещают хозяйственную деятельность. Армия подвержена очень большим…

А.Фурсов. По поводу Китая, я уже говорил, что там есть ряд особенностей. Общество, по крайней мере, внешне, довольно монолитное. Однако по мере интеграции в глобальную систему там, в силу размеров и численности, одной КГ дело, скорее всего, не обойдётся. Их будет несколько. Будущее Китая зависит от того, смогут ли они договориться и сформировать кластер, и тогда можно будет довольно длительное время использовать общенациональную «скорлупу».

Б.Блехман. Из вашего рассказа следует, что на наших глазах разворачивается глобальный конфликт. Внутри населения на каждой территории или на нескольких территориях. И отражением этого, по-видимому, являются последние избирательные процессы: в Соединенных Штатах —примерно равное разделение голосов, или выборы в Италии — на днях. И так далее. Какие угрозы такому, с Вашей тоски зрения, естественному процессу развития от нации-государства в государство-корпорацию естественным образом возникнут. Простите, и то и другое — «естественно».

А.Фурсов. Зыгмонт Бауман в работе «Глобализация» выделил в современном мире две группы — «глобалы» ( globals) и «локалы» ( locals), их соотношение — 20% : 80%. Глобалы — это те, кто живёт в глобальном пространстве, освоил его и эксплуатирует. Локалы — это те, кто привязан к своей местности и может покинуть её только в качестве беженцев. Ясно, что перспективы развития есть только у глобалов. Иными словами, глобализация — это, помимо прочего, пересортировка человечества. Кто-то (меньшинство) получает билет в будущее, а кто-то — на Поле Чудес в Стране Дураков, т.е. на помойку.

Более того, в рамках 80% локалов есть огромная группа «низов ниже низа». Это так называемые slum people — трущобные люди. В 2003 г. их было 921 миллион человек, сегодня — миллиард, т.е. 16,5% мирового населения; если взять те 80%, низом которых они являются, то цифра будет ещё внушительнее.

Мир трущоб занимает огромные пространства Латинской Америки, Африки и Азии. Люди этого мира ничего не производят и почти ничего не потребляют. Средняя продолжительность жизни — 20-25 лет, как в Древнем Риме.

К 2030 г. численность трущобных людей достигнет 2 млрд. (численность мирового населения на этот год прогнозируется 8 млрд.). Экологически трущобы не выдержат такого демографического пресса, и из них начнётся исход населения, вовсе немирный. Скорее всего, это будет новое переселение народов, с которым европейцам и вообще миру белых людей будет очень трудно справиться. Как решать эту проблему? Говорят, Р.Макнамара на рубеже 1970-х — 1980-х годов сказал: для сохранения современного мира нужно либо снижение рождаемости, либо увеличение смертности. Однако мир «трущобных людей» продолжает расти, несмотря на низкую продолжительность жизни, СПИД и т.д.

Почему я об этом говорю? Дело в том, что взрыв 2030-х годов, если он произойдёт, может весьма серьёзно изменить логику развития мира КГ, а то и просто смести этот мир — к сожалению, вместе с цивилизацией или тем, что от неё останется через четверть века. При этом новое переселение народов может наложиться на борьбу между глобалами и локалами в «нетрущобной части» мира, на самом Западе.

Когда-то В.О.Ключевский, а вслед за ним С.Ф.Платонов дали схему русской смуты (она «работает» для всех русских смут). Сначала династическая фаза — борьбе верхушки за власть; вторая — социальная фаза, когда в борьбу втягиваются практически все слои общества в весьма замысловатых комбинациях; третья — национально-религионая, когда ситуация упрощается: вот мы — вот враг. Ситуация, когда с одной стороны оказывается организованный в КГ «золотой миллиард» белых (с высоким процентом пожилого населения) главным образом христиан или политкорректных безродных мультикультуралистов, эксплуататоров, а с другой — 6-7 миллиардов эксплуатируемой и (или) депривируемой бедноты с тёмным цветом кожи (с высоким процентом молодёжи), очень напоминает национально-религиозную фазу смуты — только речь идёт о глобальной смуте, к которой приближается мир и которая, по-видимому, станет ответом «слабых мира сего» позднекапиталистическому миру с его КГ.

Когда-то Б.Мур проницательно заметил, что революции часто рождаются не из победного клича восходящих классов, а из предсмертного рёва тех социальных слоёв, над которыми вот-вот сомкнутся волны прогресса. К этому надо добавить, что у того мирового сегмента, который определён в жертву позднекапиталистическому прогрессу есть союзник на самом Западе/Севере — это выходцы из Азии, Африки и Латинской Америки. По прогнозам, к 2025 г. они составят до 30% населения крупнейших городов Севера. Отсюда — всего лишь шаг до того, что Арнолд Тойнби называл «союзом внутреннего и внешнего пролетариата», только «пролетариат» надо заменить на «опасные классы». Значительная масса низов самогó ядра капсистемы возвращается в то состояние, в котором она находилась в раннекапиталистическую эпоху — вплоть до середины XIX в., на входе в системный капитализм. Вход и выход часто похожи. Иными словами, КГ как принципиально исключающий (десоциализация, денационализация) тип государственности ускоряет общий системный кризис капитализма и подталкивает его к глобальной смуте, точнее, к её национально-религиозной фазе, которую уже неудачно окрестили «столкновением цивилизаций», что скрывает реальную суть происходящих процессов.

Б.Блехман. А Вы не можете опрокинуть этот проект на Россию? Потому что на самом деле то же самое, что Вы рассказываете, с другими наименованиями, с другими фамилиями реализуется здесь.

А.Фурсов. Опрокинуть этот проект, а точнее прогноз на Россию можно только с очень серьёзными оговорками. У нас идёт процесс депопуляции. У нас не только сокращение рождаемости, как на Западе, но и рост смертности, причём в возрастных когортах от 20 до 60 лет. И в то же время миграция из Закавказья и Средней Азии. И опять различие с Западом: значительная, хотя, безусловно, меньшая часть мигрантов оказывается в Москве и других русских городах не в качестве эксплуатируемой группы, а в качестве «хозяев жизни».

К этому надо добавить большие размеры нашей страны, слабую хозяйственную связность экономического пространства, затруднённость добывания многих видов сырья, например, по сравнению с Африкой, целый ряд других трудностей. В то же время РФ даже в её нынешнем виде — это не «третий мир» и, уверен, им не станет, несмотря на внешнее сходство некоторых аспектов развития.

Б.Блехман. Целеполагание разных корпораций, вполне очевидно, различается. Соответственно с этим отличаются и инвестиционные стратегии. В Российской Федерации сейчас сформирована и реализуется корпорация, назовем ее условно, «Силовая труба». С вашей точки зрения…

А.Фурсов. Я называю это Вест-российская компания.

Б.Блехман. Ост-Индская тоже занималась…

А.Фурсов. Да. Но самое главное, что она «вест». Российская, но «вест».

Б.Блехман. Просто «оста» нет. С вашей точки зрения как может развернуться столкновение целеполаганий и инвестиционных стратегий корпорации «Труба» с западными стратегиями? И как эти целеполагания отразятся на развитии страны?

А.Фурсов. Не знаю. Очень трудно прогнозировать развитие, когда общество находится в точке бифуркации, т.е. в такой точке, где у системы — максимум выбора. Хотя, разумеется, это максимум в рамках некоего коридора возможностей, пусть и весьма широкого. Например, август 1917 г. Выбор вариантов — от диктатуры Корнилова до диктатуры большевиков. Но в коридоре «диктатуры». Керенский и так называемые «демократы» — out of game.

Ещё одна сторона дела заключается в том, что мы до сих пор проедаем советское прошлое. Одно дело — борьба в условиях, когда есть что проедать. Другое дело — когда всё или почти всё проедено, утилизовано — а мы, похоже, приближаемся к этому пункту. Здесь алгоритм и логика целеполагания и борьбы могут существенно измениться.

Б.Блехман. Или, например, кончится раньше, чем свернется та стратегия трубы. Как Сурков сказал: «Нам бы десять лет продержаться, да еще пять лет простоять».

А.Фурсов. Да, похоже.

Такие ситуации, в силу того, что Гегель называл «коварство истории», порой имеют тенденцию разворачиваться в противоположную сторону.

М.Ремизов. Мне понятна Ваша базовая логика. Я бы ее полностью с интересом безоговорочно принял, но есть один момент, который кажется мне самым сложным моментом аргументации. Вы упираетесь на то, что средние классы нынешних развитых западных стран тоже оказываются в числе серьезно пострадавших, теряющих в ходе этого процесса. И, в конечном счете, они могут быть выведены из круга солидарности экономической. Насколько Вам кажется это вероятным? Какие существуют симптомы и признаки на экономическом уровне? Либо, все-таки, условно говоря, более развитые страны сохранят в значительной мере характер команд, сплоченных в этой борьбе за разделение ресурсов, за разделение труда, и так далее? Или нынешний западный белый средний класс будет полностью выброшен из золотого миллиарда?

А.Фурсов. Одиниз очевидных симптомов — ухудшение экономического положения среднего класса. Это статистический факт. А вот как будут складываться отношения среднего класса с верхушками в различных странах, это во многом будет зависеть от страновой специфики. Пример из истории начала ХХ в. — Англия и Германия. В Англии среднему классу кое-что, и порой немало, перепадало в результате колониальной эксплуатации. Кроме того, он был довольно тесно связан с консервативными верхами, встроен в их систему (одно из частных проявлений этой связи — социальная и психологическая природа классического английского детектива). Средний класс не бросил вызов элите, разделял её ценности. Англия, при целом ряде внутренних конфликтов, осталась монолитом.

В Германии средний класс не был столь тесно связан с верхушкой; у Германии не было колоний, чтобы подкармливать средний класс, которому, к тому же, угрожала пролетаризация. Результат — национал-социалистическая революция и создание такого режима, который уничтожил около 5 тыс. представителей немецкой аристократии, т.е. основательно почистил её: в Англии подобное было невозможно.

Если вернуться от странового уровня к мировому, то я хочу напомнить доклад «Кризис демократии», о котором я говорил выше. Его рекомендация — снизить политический потенциал возможных противников истеблишмента путём определённой дедемократизации и апатизации населения — последовательно реализуется на Западе в последние тридцать лет, получив ускорение после крушения советского коммунизма и распада СССР. Если жизнь в лице «железной пяты» и её КГ прижмёт средний класс к канатам, то возможна реакция — действие равно противодействию. А вот конкретное развитие событий, выбор форм и стратегий борьбы будет зависеть от конкретных условий.

Здесь я опять приведу пример из истории. Во Франции основными формами организации трудящихся в борьбе за свои интересы были анархизм и синдикализм, в Англии — лейборизм, в Германии — социал-демократия. Почему такое разнообразие форм? Убедительный ответ на этот вопрос дал известный специалист по политической социологии П. Бирнбаум. В основе его типологии государственно-политических структур европейских стран в Новое время лежат такие факторы как степень институциализации государства и степень его дифференцированности от господствующего класса. Франция — высокоинституциализированное государство, отделённое от господствующего класса; в результате государство выступает как главный агент господства, а следовательно контрстратегиями будут анархизм (отрицание, разрушение государства) и синдикализм. Германия — высокоинституциализированное государство, тесно связанное с господствующим классом — юнкерами; в этом случае главной оргформой борьбы становится социал-демократия — курс на классовую борьбу и не на разрушение, а на захват государственной власти. Великобритания — слабоинституциализированное государство, дифференцированное от господствующего класса; отсюда — лейборизм, т.е. борьба за экономические условия, а не за политические права.

Таким образом, соотношение государства и господствующего класса, их характеристики в значительной степени будут определять конкретные параметры ситуации среднего класса, его положение и к тому же формы и скорость развития КГ. Что касается позднесоветского и послесоветского средних классов и — шире — средних классов Восточной Европы, то они практически уничтожены. В 1989 г. в Восточной Европе, включая европейскую часть СССР, за чертой бедности жило 14 млн. человек, в 1996 г. — 169 млн. Всего за 6-7 лет был сметён социалистический средний класс. В 1980-е годы Запад с помощью структурных реформ МВФ проделал то же самое со средним классом Латинской Америки — в регионе, где активно развивается КГ. Теперь главный претендент на выкашивание — средний класс ядра капсистемы.

М.Ремизов. И на периферии.

А.Фурсов. Да периферия уже и так подчищена. Здесь кого можно, уже выкосили, остались кусочки полупериферии и ядро, центр. С 1945 по 1985 г. раскрестьянили французское крестьянство, с 1970-х годов Ластиком Истории начали стирать рабочий класс — обе группы были базовыми для нации-государства. Осталась «третья голова» — средний класс, и топор уже занесён. Я бы даже сказал так: КГ и есть прежде всего «властная заточка» гипербуржуазии против среднего класса, киллер, которому этот класс заказали.

А.Нагорный. Хочу сказать, что очень интересный доклад. Но есть много дискуссионных вещей, потому что это раскладывается по секторам, а общая картина может быть все-таки несколько другая.

У меня вопрос культурологического плана. Мы находимся сейчас на пороге крупнейших изменений: экономических, финансовых. В частности, Америка висит на волоске. И это может произойти буквально в следующем месяце. Может быть, это продлится еще год, но крушение долларовой системы неизбежно. Что будет потом? Никто не знает. Может быть, это приведет к согласованию, к какому-то клубу пяти-шести центров, которые будут создавать новую систему валютно-финансовых расчетов. Может быть, это все упадет в некое региональное объединение и столкновение этих сверхкрупных регионов. Говорить, конечно, трудно.

Но совершенно ясно, что это крушение доллара, оно приведет к усилению этих процессов. В частности, что касается среднего класса в Америке. Вы знаете, пенсионные фонды, страховые — ноль, банки — ноль. И что там остается, никто не знает. Они печатают, печатают, печатают. Но это все всем остальным сильно надоело.

В МВФ китайцы выдвинули новую программу, новые требования. Как вы думаете, эти крупномасштабные изменения, которые могут привести к очень крупной цивилизационной войне, как они скажутся на вашей концепции?

А.Фурсов. На эти вопросы я могу дать только общие ответы. Крушение долларовой системы, конечно же, подорвёт средний класс. В то же время она может организовать сегменты экс-среднего класса на борьбу с «железной пятой» и рванёт революция. Часто говорят: сегодня на Западе и в России революция невозможна: налицо социальная апатия, нет революционного субъекта и т.д. Всё так. Но революция — это такая штука, которая вспыхивает мгновенно, преобразуя в момент статичную энергию в динамическую и обрушивая как прогнившие, так и прочные стены. Именно так происходили великие революции эпохи Модерна — французская 1789 г. и русская 1917.

*********************************************************************



[1]Речь идет о статье А.И.Фурсова «Государство, оно же корпорация» в Материалах к заседанию клуба красная площадь 25 апреля 2006 г. Red Square Journal № , 2006 г.

Источник

 

Теги:   Государство


11.12.2011 г.

Наверх
 

Знаки времени

Последние новости


2010 © Культуролог
Все права защищены
Goon Каталог сайтов Образовательное учреждение