КУЛЬТУРОЛОГ - сайт о культуре вообще, современной культуре в частности, а также об отношениях между людьми, сообществах и мировоззрении людей. https://culturolog.ru https://culturolog.ru/images/M_images/joostina_rss.png https://culturolog.ru https://culturolog.ru/content/view/4557/31/ С 9 сентября по 25 октября 2026 года в Московском музее современного искусства (Петровка, 25) проходит персональная выставка Миши Никатина «Режим отца». Новости - Лента новостей Sun, 13 Sep 2026 21:17:55 +0400 С 9 сентября по 25 октября 2026 года в Московском музее современного искусства (Петровка, 25) проходит персональная выставка Миши Никатина «Режим отца». Новая серия живописных работ посвящена опыту современного отцовства и изменениям, которые рождение ребенка вносит в привычный уклад жизни. Проект реализуется в рамках программы поддержки молодого искусства ММОМА и программы галереи «Триумф» «Молодые львы». Для художественной практики Миши Никатина характерна позиция наблюдателя: в прошлых проектах его интерес был сосредоточен на окружающей реальности и социальных приметах современного общества. Личный опыт отцовства становится импульсом к новой серии, в которой его взгляд смещается с внешней среды на внутреннюю жизнь собственной семьи. Привычные предметы, бытовые ритуалы и семейные сцены становятся способом зафиксировать те почти неуловимые перемены, которые происходят в жизни человека с рождением ребенка. В новых работах Никатин обращается к простым и трогательным образам и моментам: ребенок, уснувший в машине, мать с младенцем на руках, игрушки, цветы, продукты, случайные предметы, оказавшиеся частью домашнего пространства. Миша фиксирует отдельные состояния и наблюдения, из которых постепенно складывается новая повседневность. Прежде огромный мир словно сужается до пространства дома, но внимание к нему, напротив, обостряется: первый найденный в лесу гриб, отражение в луже или объятия с собакой становятся самостоятельными событиями. Осторожное присутствие рядом с ребенком и попытка увидеть окружающий мир его глазами позволяют художнику обнаружить значительное в непримечательном, новое в привычном и удивительное в обыденном.   https://culturolog.ru/content/view/4556/94/ В эпоху господства идеологической пустоты случайная газетная вырезка с чешскими стихами стала для автора неожиданной отдушиной. Эссе-воспоминание о Викторе Дыке — это рассказ о долгом, растянувшемся на десятилетия диалоге с поэтом. О том, как подлинная поэзия не зависит от политических ярлыков и биографических дат, становясь для читателя опорой и утешением вне времени и границ. Слово (язык и литература) - Мировая литература Sat, 12 Sep 2026 16:06:48 +0400 В эпоху господства идеологической пустоты случайная газетная вырезка с чешскими стихами стала для автора неожиданной отдушиной. Эссе-воспоминание о Викторе Дыке — это рассказ о долгом, растянувшемся на десятилетия диалоге с поэтом. О том, как подлинная поэзия не зависит от политических ярлыков и биографических дат, становясь для читателя опорой и утешением вне времени и границ. Глава 1 Был и казался неизбывным Советский Союз, издавалась «Неделя», воскресное приложение к «Известиям», где в один прекрасный день напечатали три стихотворения на чешском языке и объявили конкурс на лучший перевод. Загоревшись, я ухватился за неожиданное приглашение, увидев в этом чуть ли не единственный просвет в житейских тучах, сильно разволновался и, не приступив ещё к работе, размечтался о победе, которая станет первым шагом к признанию моих литературных способностей. Два слова о самой «Неделе»: её появление в 1960 году обрадовало и подбодрило людей, угнетённых тогдашними газетами, в первую очередь «Правдой», которая изо дня в день вещала тупо и однообразно о трудовых подвигах нашего народа, прославляла неустанно родную Коммунистическую партию, утверждала без затей или с ложнонаучными доводами, что советский строй самый справедливый на земле. Время от времени нам напоминали о значении марксизма, вбивая заново в голову старый идеологический гвоздь: учение Маркса всесильно. А почему? Если кто и задавал такой вопрос, он получал исчерпывающий, так сказать, ответ: оно всесильно, потому что верно! Занудный бубнёж центрального партийного органа перепевался в областных, краевых и городских «Правдах», пережёвывался особо для скармливания подрастающему поколению, будущим строителям коммунизма, в «Правде» комсомольской и «Правде» пионерской. Гектары лесов были вырублены за семь десятилетий коммунистического правления только для того, чтобы превратиться в тысячи кубических метров древесины, в тонны типографской бумаги и затем в виде партийных книг, брошюр, журналов, газет и плакатов служить духовной пищей для оболваненного народа. В 1975 году тираж центральной «Правды» превышал десять миллионов экземпляров! Прибавив к этому миллионные и многотысячные тиражи других пропагандистских изданий, приплюсовав всю остальную печатную продукцию, разделив полученное число на количество тогдашнего населения, предварительно приписав для верности два-три ноля, не к населению, а к совокупному тиражу, наши властители через ту же «Правду» ставили в известность мировую общественность, что Советский Союз ― самая читающая страна в мире. Мне скажут: печатали не только Маркса, Энгельса и Ленина со всеми пересказчиками, толкователями и восхвалителями марксизма-ленинизма, печатали и Пушкина! Пушкин у нас как мерило в любом вопросе и в любых спорах, не только литературных. Ладно ещё, когда мерило, а зачастую он привлекается затычкой для каждой бочки. Если при том же советском строе кому-то не верилось, что до революции в России царил произвол, что простой народ имел из обуви только лапти, из еды только чёрствую ржаную краюшку, если кто сомневался, что всех вольнодумцев без суда отправляли в сибирские рудники с кандалами на руках и ногах, ему, маловеру, настоятельно советовали: вы почитайте Александра Сергеевича! Наш народный поэт, почти декабрист, почти революционер, в стихотворении «Деревня» перечислил правдиво все тогдашние ужасы и безобразия: вокруг убийственный позор невежества, на каждом шагу дикое барство, которое присваивало труд бедных земледельцев, и, не внемля народным стонам, то и дело пускало в ход насильственную лозу, то бишь секло крестьян розгами, а юные девы в каждой округе цвели лишь для прихоти бесчувственной злодея, им предстояло оказаться в наложницах у местного развратного помещика. Иной читатель уже впал в недоумение: в заголовке указано имя человека, который, если понимать буквально, заблудился или, если фигурально, не видит цели на своём жизненном пути, но автор очерка рассказывает о коммунистических временах, отошедших в невозвратное прошлое, он вспоминает советские газеты, давно выброшенные, истлевшие, сданные, в лучшем случае, когда-то в утиль и переработанные на полезную туалетную бумагу, тоже превратившуюся в плесень и труху по сточным ямам. Очеркисту не нравится, что Пушкина притягивают во все обсуждения, и тут же сам притягивает. Кто такой Виктор Дык? Виноват, я уклонился от заявленной темы. Бóльшую часть того, что я сказал выше, можно было не говорить. В январе 1983 года в «Неделе» напечатали статью «Будь твёрд!» Рядом с заголовком был помещён портрет мужчины с подписью Виктор Дык. Имя ничего мне не сообщало, я задал себе тот же вопрос, который услышал только что от вас: кто он? В статье объяснялось: на портрете крупнейший чешский лирик двадцатого века. Рассказ о его жизни и творчестве дополнялся тремя стихотворениями в оригинале с подстрочником для всех, желающих принять участие в переводческом соревновании. Многие другие читатели, я уверен, тоже впервые узнали о существовании крупнейшего лирика. Позже мне в голову пришла мысль о смелости людей, статью написавших, и, главное, газетчиков, её напечатавших: их хвалебная оценка не совпадала с точкой зрения, изложенной в «Большой советской энциклопедии» с её классовым подходом ко всем людям, событиям и явлениям. «Дык (Dyk) Виктор (31.12.1877, Пшовка, близ г. Мельник, — 14.5.1931, остров Лопуд, Югославия): чешский писатель. Вступил в литературу в конце 1890-х годов как представитель символизма. Был также автором политических сатир. Поэзия Дыка периода 1-й мировой войны 1914-18, проникнутая пафосом борьбы за национальную независимость, составила книгу «Военная тетралогия» (1915-22). Дык выступал и как прозаик, драматург, публицист. Антиавстрийскому движению в Чехии посвящён роман «Конец Гакеншмида» (1904). После создания чехословацкого буржуазного государства (1918) Дык занял реакционную политическую позицию». Ознакомившись с энциклопедической статьёй, советский человек, не сомневаясь в правдивости и достоверности напечатанного, должен был сделать вывод, что Дык, отнюдь не лирик, шёл поначалу верной дорогой: сочинял политические сатиры, направленные против австрийских властей, выступал пафосно за национальную независимость, желая, чтобы Чехия, известная в то время больше как Богемия, отделилась от Австро-Венгерской империи, но после того, как его край, обособившись, стал самостоятельной республикой, Дык превратился в реакционера. Правильным выбором было бы, очевидно, вступить в коммунистическую партию и снова биться, теперь против местной буржуазии, взяв пример с русских большевиков. Узнав, что в какой-то период человек был причастен к борьбе за независимость, мы ожидаем от него воззваний сродни тем, которые знакомы нам по творчеству революционных поэтов: «Вперёд без страха и сомненья!» Или: «Смело, товарищи, в ногу!» Или: «Пусть сильнее грянет буря!» В подобных виршах, отечественных и зарубежных, звучали зачастую кровожадные выкрики с требованием взяться за оружие и расправиться с подлыми тиранами. Судить о литераторе следует по его произведениям, а не по чужим статьям, предисловиям и послесловиям. Составляя этот очерк, я просмотрел несколько поэтических сборников Виктора Дыка и в одном из них, изданном в 1957 году, выбрал для перевода восьмистишие с простым названием «Я пойду далеко», считая его показательным.  В путь! Но не знаю точно я, куда иду. Плохого не боюсь, хорошего не жду. Кто взял свой крест, пусть до конца его несёт. Я сник, но снова встал и двинулся вперёд. Собрался далеко, но хватит ли мне сил? Ночь. Кто отстал, кого-то сон сморил. Готов идти я, в запертую дверь стучать, А если ночь, вслепую путь свой продолжать.  Некий призыв здесь слышен. Однако Виктор Дык обращается к самому себе, он явно не из тех напористых коноводов, которые кликушествуют про свободу, равенство и братство, завлекая под свои хоругви смутьянов и простофиль. Поэт сомневается в собственных силах, но не опускает руки. Согласитесь, что подобные раздумья и сомнения знакомы каждому из нас с привязкой не только к общественным потрясениям. Чтобы не сникнуть, чтобы преодолеть жизненные трудности, мы подбадривает и обнадёживаем себя, ставя цель, не всегда осуществимую, или приказываем себе двигаться дальше ради самого движения.  Глава 2 В «Большой Советской энциклопедии» Виктора Дыка причислили к публицистам и реакционерам. В «Неделе» он был назван выдающимся поэтом с утверждением, что его лирический голос звучит в современном мире всё более весомо и проникновенно, и в этих словах угадывался совет для таких, как я: пропускайте мимо ушей тяжеловесный долбёж и уханье советской пропаганды, читайте литераторов, создающих произведения искусства. Впрочем, это мои сегодняшние рассуждения и оценки, а тогда, в 1983 году, я, не очень внимательно пробежав глазами статью, сосредоточился на переводе, схватившись сначала за «Осеннюю песню», самое короткое стихотворение в подборке. По начальным строкам видна его чёткая рифмовка и выразительная звукопись.  Chví se telegrafní drát, a vše se chvěje. Něco má přece každý rád, co v této hře je...  Ничего складного у меня не получилось ни с первого наскока, ни со второго подхода, ни с третьей и последующих попыток. Справиться с короткими стихотворными строками порой труднее, чем с длинными, где больше возможности для перестановки и замены слов. Если говорить о чешском языке, дополнительная сложность в том, что в нём гласные используются реже, чем в русском. Приведу для примера известную скороговорку: «Strč prst skrz krk», где четыре слова и ни одной гласной буквы. Можно догадаться, что prst соответствует русскому перст, то есть палец. Существительное krk переводится как горло, в других случаях это шея ― и тогда прослеживается связь с русским закорки, иначе верхняя часть спины. Вы слышали или читали, как взрослый человек несёт ребёнка на закорках... Прошу прощения, я отвлёкся. Когда человек берётся за книгу, будь то роман, поэма или пьеса, он не всегда обращает внимание на то, что оригинал был на английском, немецком или ином языке. Мы запоминаем, хвалим или критикуем автора, чьё имя указано крупными литерами на обложке. У переводчика, перекладывающего для русской публики что-либо, написанное за границей творческими людьми, нет оснований выпячивать себя и тем более отвлекаться на рассказы о тонкостях и трудностях своего ремесла. «Осенняя песня» никак не давалась и, отложив её, я взялся за более длинный «Пролог». Что-то складное получилось далеко не сразу... Впрочем, как я только что сказал, это не имеет значения. Для сегодняшнего очерка я слегка отредактировал перевод, сделанный мной в 1983 году.  Я был угрюмым сыном поколенья, Что с целым миром битву затевало. Напомнит скорбно мне стихотворенье: Прошла весна и счастье миновало.   Быть хмурым — никогда не знать покоя. Плач лет прошедших до сих пор мне слышен. И всё ж казалось: молодой рукою Дотянешься до звёзд и даже выше!   Не уберечь осенний лист от тленья. Луга мертвы — косой их подкосило. Как пахнет сено! Скорбные мгновенья Проникнуты таинственною силой!  Оригинал был напечатан в сборнике «Девятый вал» в 1930 году, когда, если верить главному советскому справочнику, Виктор Дык занимал реакционную политическую позицию. Я не вижу в «Прологе» ни реакционности, ни политики, это воспоминания человека о своих юношеских настроениях, мечтаниях и разочарованиях. В молодости кажется, что ты понимаешь всё лучше отцов. Тебя возмущают, сердят или даже озлобляют ограничения, исходящие от родителей, диктуемые учителями, налагаемые властями. Ты настроен пробиться дерзко через все тернии и дотянуться до звёзд. Ты, горячий и нетерпеливый, уверен, что сможешь переделать по-своему мир и проложить дорогу к чему-то невиданному, подбадривая себя звонким лозунгом: натиск и упорство! Если что-то не удаётся, ты принимаешь неудачу близко к сердцу, и все мировые скорби меркнут перед твоим несчастьем. А с возрастом возникает горечь из-за краткости жизни и тщетности человеческих усилий. Глава 3 Довольно часто я слышу: такое-то иностранное слово не поддаётся переводу, поэтому мы просто переносим его в русский язык в кириллическом написании. В качестве доказательства приводится, например, французское nature morte, ставшее у нас натюрмортом. Мне вспоминается гневная речь Чацкого в комедия «Горе от ума»: грибоедовский герой прославляет огульно нашу старину святую, обрушивается на французиков, а кто-то из гостей, собравшихся у Фамусова, высказывает сомнения:  Как европейское поставить в параллель ‎С национальным — странно что-то! — Ну, как перевести мадам и мадмуазель? Ужли сударыня!! — забормотал мне кто-то…  Слушатели развеселились от мысли, что madame сопоставимо с сударыней, при этом смеялись на счёт Чацкого. Он готовил ответ громовый, но гостям надоели его обличения, все разошлись. Я отвечу за Александра Андреевича: в русской среде, обращаясь к женщине, нужно было говорить именно сударыня. Что касается натюрморта, задача кажется неразрешимой. Ужли называть мёртвой природой картину с набором посуды, фруктов и цветов? Представим: экскурсовод в картинной галерее вещает: на стене перед вами мёртвая природа Ивана Хруцкого, а напротив, полюбуйтесь, прекрасная мёртвая природа Валентина Серова. Его, экскурсовода, засмеют точно так, как засмеяли Чацкого: Ха! ха! ха! ха! ужасно! Если нас посетило желание ещё сильнее повеселиться и поужасаться, предлагаю открыть «Большой академический словарь», где зафиксировано существительное натюрмортист с доходчивым объяснением, что это художник, рисующий натюрморты. Вы спрашиваете: а как иначе? Пейзажи рисует пейзажист, портреты создаёт портретист, на сцене юморит юморист... Вижу здесь увёртки, за которыми стоит лень, нежелание раскинуть мозгами и пошевелить пальцем. Зачем напрягаться и изощряться, куда проще, сидя годами на ставке в каком-нибудь государственном заведении с культурологической направленностью, дудеть о чистоте родной речи и призывать сограждан к борьбе за культуру. Сошлюсь на зарубежный опыт, по которому видно, что трудность мнимая. В английском языке вместо французского nature morte используется still life, буквально застывшая жизнь. Точно такое значение у немецкого Stillleben. Финское asetelma не имеет отношения к природе и жизни, это набор, комплект, это композиция, но, взявшись переводить на русский статью о живописцах Финляндии, мы будем заменять asetelma нерусским словом натюрморт. Более показательным будет сравнение со славянскими языками. По-сербски натюрморт называется мртва природа, поляки говорят martwa natura, где прилагательные мртва и martwa соответствуют, конечно, нашему мёртвая. Никого это не удивляет, в их музеях не стоит громовый хохот по поводу вроде как нелепого и неблагозвучного названия. Точно так у нас никто не отважился поставить европейское в параллель с национальным в случае со словом пейзаж, его просто внедрили в русский язык, заменив латиницу кириллицей. Англичане без усилий перевели для себя французское paysage как landscape, ему соответствует немецкое Landschaft. Снова обращаюсь к опыту братьев-славян: поляки говорят krajobraz, на чешском языке пейзаж называется krajina... И вот вам крайна от Виктора Дыка под названием «Берёзы» из сборника «Старая галерея», вышедшего в 1933 году.  Тебя берёзы раньше здесь встречали, К тебе, сородичу, листвой прильнув. Упав, они навеки замолчали, Обломки веток к небу протянув.   Даль скрыта; след твой травы заметают. Раздастся треск и в зарослях замрёт. Воспоминания твои витают Над просекой, где бересклет цветёт.   Что есть и было ― тихо исчезает. Охвачен ты щемящею тоской. Вид рухнувших берёз напоминает О близких, отошедших в мир иной.  Для чего понадобилось филологическое отступление, с какой целью привлекалась живопись? Сравнительным языкознанием, согласен, я без нужды увлёкся, без связи с изящной словесностью в целом и чешской поэзией в частности, а что касается натюрмортов и пейзажей, мне вот какую мысль хотелось озвучить: композиция из посуды с фруктами, цветами или битой дичью действительно мертва. Рассматривая пейзажи с природными красотами, мы отмечаем мастерство художника: он великолепно нарисовал горы, долины, луга и леса ― каждая травинка и каждый листочек у него выписан. Кто-то хвалит: как в жизни! Другой восторгается: как на фотографии! Обе похвалы спорные. Живопись, как и всё в искусстве, ценится не за зеркальную схожесть с оригиналом. Искусство создано человеком, ему всецело принадлежит, в искусстве важен человек, и все произведения искусства должны быть о нём, о человеке. Пейзаж, на котором нет человеческой фигуры, так же мёртв, как натюрморт, пусть даже помимо безжизненных скал на нём зеленеют какие-либо произрастания и бродят какие-то представители животного мира. Природа бездушна. Писатель или поэт трудится напрасно, рассказывая, как меркнут и гаснут звёзды, по лугам расстилается белый пар, по зеркальной воде от зари алый свет разливается, дремлет чуткий камыш, тишь ― безлюдье вокруг... Я не предлагаю заменять безлюдье многолюдьем, в котором теряется личность, достаточно вывести на дорогу, на кремнистый путь, одного человека: на живописном полотне на фоне горных вершин или морского простора видится его малость и хрупкость, в литературном произведении озвучиваются его скорбные раздумья:  Что же мне так больно и так трудно? Жду ль чего? Жалею ли о чём? Уж не жду от жизни ничего я, И не жаль мне прошлого ничуть...  Стихотворение Виктора Дыка было бы расхожим пейзажиком с берёзками, кустами и прочей растительностью, оно приобретает силу и значимость за счёт человека, природа лишь оттеняет его наблюдения, мысли, ощущения и переживания. Видя упавшие деревья, поэт думает о тех, кто умер, его настроение передаётся читателю, и мы, уязвимые и недолговечные, вспоминаем кого-то из своих близких: их не стало, их не вернуть к жизни никакими силами и никакими молитвами.  Глава 4 Третье стихотворение в подборке, самое длинное, называлось «Рождяловице». Если не приводить биографических сведений об авторе, читателю и в голову не придёт, что Виктор Дык ввязывался в политику, участвовал в борьбе за независимость, сочинял политические сатиры и придерживался каких-то реакционных взглядов.  Был наш приезд печальным: бабушки не стало. Когда-то, в детстве, в этих стенах мать играла. Пройдя по улочкам, мы у костёла стали, И мать задумалась, оглядывая дали; Живя в воспоминаньях, показала: Рощи!   Пообещать — нет ничего на свете проще, И я сказал себе, что вновь сюда приеду, Мы с мамой вместе в рощах тех пройдём по следу Умолкнувших шагов. Но часто так бывает: Всё некогда, дела, всё что-то нам мешает. Тот край, что я хотел понять, узнать поближе, Лишь мельком иногда в окне вагонном вижу.   Осталась в прошлом мамина кончина. Я не вернулся, в чём того причина? С тоской щемящей вспоминаю площадь, Костёл и мамой сказанное: Рощи!  Что добавить? Добавлений не требуется. Если кому-то всё же хочется узнать, когда было напечатано стихотворение, отвечу: в 1929 году. Рождяловице ― есть такой город? Есть. Виктор Дык, вернее, его мать и бабушка жили в этом городке? Вы знаете, всё это не имеет значения ― даты, привязка к географической карте, установление прообразов. Читателю, способному чувствовать и переживать, видится своя малая родина. Кого-то тянет в места, где он родился или провёл детство, но на поездку нет времени или мешают обстоятельства. Другой человек свободным временем располагает, препятствия, если какие-то и существуют, его не пугают, но он колеблется и не возвращается, сознавая, что ему станет тяжелее от немой встречи с тем, что прошло и никогда не повторится. Глава 5 Мы переезжали с одной квартиры на другую, при этом какие-то бумаги терялись, что-то выбрасывалось. В этом году я решил перебрать и избавиться от оставшихся старых заметок и набросков. Нашлась газетная страница, вырезанная в 1983 году из «Недели», к ней был подколот лист с машинописным текстом ― с моими тогдашними переводами. Я пробежал их глазами. Вдруг потянуло подправить «Осеннюю песню»: она получилась хуже, чем «Пролог» и «Рождяловице». Неожиданно для себя я увлёкся поиском более удачных слов и рифм. Нет, как ни верти, улучшения не происходит, всё остаётся почти так, как было.  Дрожат провода на ветру, И всё дрожит. Но ввязавшийся в эту игру Чем-то ведь дорожит. Дрожат провода на ветру, И всё дрожит.   Дрожь по листьям идёт, И всё дрожит. Страстью и злобой встряхнёт Пугливую грудь. Всё дрожит. Ты стойким будь! Стихотворение было написано осенью 1914 года. То есть уже шла война, в которую вовлеклось больше половины всех стран, существовавших в то время на Земле. Народы, ожесточившись, разделились на союзников и врагов, на своих и чужих. Однако в «Осенней песне» нет прямой привязки к большому историческому событию: если не обращать внимания на дату, можно понять так, что угнетённое состояние навеяно холодами, ветрами и дождями, и призыв к стойкости настраивает на преодоление всех и всяческих невзгод. Видится сходство с той исповедью, которую мы слышали в восьмистишии «Я далеко пойду», где Виктор Дык подбадривал себя: «Готов идти я, в запертую дверь стучать». Во мне проснулось любопытство, которого не ощущалось в 1983 году, захотелось узнать чуть больше о крупнейшем чешском лирике, как назвали его когда-то в «Неделе». Дала себя знать давняя тяга, дополненная филологическим образованием, перекладывать на русский язык иностранные тексты: я нашёл несколько поэтических сборников Виктора Дыка, сделал два новых перевода и добавил к трём имевшимся. Появилось желание совместить поэзию с рассуждениями о литературе и языке, наметился план, пальцы попросились к перу, перо к бумаге, и как будто сам собой образовался очерк. Выше я посоветовал судить об авторе по его трудам, но теперь, подумав, выскажусь иначе: каждое художественное произведение говорит само за себя, отрешённо от человека, его создавшего. Ознакомившись с пушкинской «Деревней», можно составить неверное представление о поэте и сильно ошибиться в оценке его творчества в целом. Так что нет нужды прослеживать связь с исторической и биографической действительностью, выяснять, когда и в какой обстановке появилась та или иная вещь, дома или в дороге, в столице или деревне, на родине или чужбине, в тёплом или холодном углу. Известны случаи, когда строки и строфы зародились в одиночной камере. Стихотворение «Я далеко пойду» было взято мной для перевода из сборника, напечатанного в 1957 году, а позже, просматривая подшивку чешского журнала «Лумир», я обнаружил его в 53-м номере, во втором выпуске за 1926 год, и в сноске сообщалось, что оно написано в декабре 1916 года в пражской полицейской тюрьме. Если кто-то возьмётся исследовать жизненный путь Виктора Дыка, он непременно остановится на драматических событиях, включая аресты и трагическую смерть, я ограничиваю себя его лирикой, признавая, что моё знакомство с ней произошло случайно: мы выписывали «Неделю», где в один прекрасный день напечатали три стихотворения на чешском языке... Поскольку я начал с конкурса, требуется, видимо, сообщить для завершения о своём участии: чем кончилось дело, может быть, даже признанием и наградой? Чудес не бывает. По-крайней мере, в моей жизни ничего чудесного не случалось. Наградили кого-то другого. Кстати, в 1983 году я не ведал, позже меня просветили, что подчас, затевая какое-либо состязание, организаторы оного знают заранее, кому достанется лавровый венок, а множество званых необходимо для видимости. Всё это так, к слову. Если не имеет значения, где, как и даже кем было создано литературное произведение, тем более нет нужды обсуждать издательские закулисные игры и соперничество между переводчиками. Некоторые порождения человеческой фантазии причисляются к бессмертным, хотя им всего двести, сто или ещё меньше лет. В списки лучшей литературы заносится проза: романы, повести и рассказы. Однако стихотворные произведения радуют глаз и сердце намного сильнее и дольше, точно так, как люди любуются и ценят мелкие отшлифованные алмазы, ставя их выше живописных полотен и изваяний, выточенных из мрамора. Подбирая слова, мы пытаемся безуспешно сообщить о своих чувствах и переживаниях, затем обнаруживаем у того или иного поэта короткое, меткое и складное изречение как раз о том, что нам никак не удавалось сказать: что мы не властны в самих себе и в молодые годы даём поспешные обеты; что хорошо бы навек забыться и заснуть, но не в холодной могиле, а сохраняя жизненные силы. Взаимопонимание близко к утешительному сопереживанию. Поддержка, произнесённая выразительным слогом, настраивает на преодоление неприятностей и бед: храни гордое терпенье, будь твёрд, неси до конца свой крест, принимай как благословение, что тебе дано прожить и умереть. >Источник: журнал «Нижний Новгород», 2026 год, № 3, сс. 232-239. https://culturolog.ru/content/view/4555/31/ В галерее ARTSTORY (Москва) с 10 сентября по 1 ноября 2026 г. будет проходить выставка «Под стук колес». Новости - Лента новостей Sun, 06 Sep 2026 18:05:22 +0400 В галерее ARTSTORY (Москва) с 10 сентября по 1 ноября 2026 г.  будет проходить выставка «Под стук колес».  В центре внимания  —  поезда, пути и дороги. Посетители смогут сами решить, сосредоточиться ли им исключительно на эстетике поезда и всего, что сопровождает опыт его использования, или задуматься и задать себе множество вопросов, погрузившись в метафорические смыслы, в пространство для рефлексии, в рассуждения о невозможности сойти с выбранного пути, о пункте назначения и о конечности любой дороги.   «Под стук колес» — не столько рассказ о железной дороге, сколько размышление о движении, времени и пути. В работах художников железнодорожные пути становятся образом человеческого движения: они ведут вперед, расходятся, пересекаются, исчезают вдали. Строгая геометрия рельсов сочетается с живописной фактурой, следами краски и отражениями, поэтому реальный пейзаж постепенно превращается в эмоциональное пространство.  За магистральной для проекта темой поезда, не забудется и «картинка за окном» – среднерусский пейзаж. Экспозиция выстроена так, что зритель буквально ощутит движение и мелькание, смену пейзажа за окном. А после – передохнет на импровизированном вокзале, чтобы в атмосфере дорожной романтики, отправиться в купе куда-нибудь за мечтами.   https://culturolog.ru/content/view/4554/94/ Уильям Сидни Портер (1862–1910), известный под литературным псевдонимом О.Генри, – замечательный американский писатель-новеллист, один из самых любимых и читаемых у нас зарубежных авторов. Слово (язык и литература) - Мировая литература Sun, 06 Sep 2026 15:33:59 +0400 Уильям Сидни Портер (1862–1910), известный под литературным псевдонимом О.Генри, – замечательный американский писатель-новеллист, один из самых любимых и читаемых у нас зарубежных авторов. Его жизнь, полная загадок и тайн, ударов и подарков судьбы, падений и взлётов к вершинам славы, могла бы лечь в основу увлекательного приключенческого романа.  Бурный водоворот жизненных обстоятельств закручивался с невероятной силой. Аптекарь-фармацевт в захолустном городке штата Северная Каролина, техасский ковбой на Западе, счетовод, мелкий клерк-чертёжник в земельном управлении, художник-карикатурист, репортёр и редактор маленькой газеты, кассир в банке, беглец вне закона в Гондурасе, тюремный узник, журналист, писатель – всё это О.Генри. Не подсчитать, насколько огромен был накопленный им запас впечатлений и метких наблюдений. Неслучайно последний прижизненный сборник произведений писателя называется «Коловращение» (1910). Сюда также был включён рассказ «Коловращение жизни» (1903). В новелле «Искатели приключений» (1909), словно подытоживая свой жизненный и творческий путь, О. Генри говорил: «Это плавание без руля и компаса, где приходится самому быть и капитаном, и экипажем, и одному день и ночь бессменно стоять на вахте» [1]. Мастерство писателя в жанре короткого рассказа столь совершенно, что О. Генри называли даже «американским Чеховым» [2]. Вслед за Антоном Павловичем Чеховым (1860–1904), с которым О.Генри был почти ровесником, он мог бы сказать о себе: «Умею коротко говорить о длинных вещах». В полной мере он воплотил чеховский принцип «писать талантливо, т.е. коротко». Рассказы О. Генри также иллюстрируют знаменитую чеховскую мысль: «Краткость – сестра таланта». Крохотный рассказ объёмом всего в четыре страницы «Дары волхвов» (1905) принёс писателю поистине всемирную славу, сделал его известным во всей Америке, а затем и в целом мире. Читатели были очарованы и растроганы историей о молодожёнах, снимающих квартирку за восемь долларов в неделю, в обстановке которой «не то чтобы вопиющая нищета, но, скорее, красноречиво молчащая бедность» (1, 109). «Один доллар восемьдесят семь центов. Это было всё. Из них шестьдесят центов монетками по одному центу» (1, 109), – таков в рождественский Сочельник семейный бюджет молодой пары, несмотря на жесточайшую экономию и бережливость в ведении домашнего хозяйства. Героям пришлось пожертвовать самым ценным, что  было у каждого из них, чтобы преподнести друг другу на Рождество давно желанные подарки. Джим продал фамильные золотые часы, для того чтобы купить черепаховые гребни для роскошных волос жены. А Делла отрезала и продала волосы, чтобы подарить мужу платиновую цепочку для его карманных часов. Радостные ожидания героев и читателей, их надежды на традиционный рождественский счастливый конец («happy end» – хэппи-энд), казалось бы, обмануты. Но разочарование, состояние оцепенения, как у Джима: «в первую минуту немножко оторопел» (1, 112), – длится лишь мгновение. В парадоксальной игре смыслов писатель открывает смысл истинный, христианский, позволяющий оценить неожиданную развязку рассказа именно как счастливый конец. Пусть подарки, ради которых молодые супруги отказались от своих единственных сокровищ, в практическом применении оказались бесполезными. Зато герои доказали свою самоотверженную преданность, ещё раз подарили друг другу свои верные сердца и вместе с тем принесли в дар новорождённому Христу сокровища своих любящих душ. Подобно тому, как волхвы – древние восточные мудрецы-звездочёты, ведомые Вифлеемской звездой, предузнавшие Рождество Божественного Младенца, – поднесли Ему свои драгоценные дары: «И се, звезда, которую видели они на востоке, шла перед ними, как наконец пришла и остановилась над местом, где был Младенец. Увидев же звезду, они возрадовались радостью весьма великою, и, войдя в дом, увидели Младенца с Мариею, Матерью Его, и, пав, поклонились Ему; и, открыв сокровища свои, принесли Ему дары: золото, ладан и смирну» (Мф. 2: 9–11). Золото – как царю, ладан – как Богу, смирну (благовонную мастику для натирания тела) – как человеку, которому неизбежно суждено умереть. Финал рассказа О. Генри возвращает читателя к названию произведения. Писатель даёт своё, чуть ироничное – на современный лад, истолкование рождественской истории: «Волхвы, те, что принесли дары Младенцу в яслях, были, как известно, мудрые, удивительно мудрые люди. Они-то и завели моду делать рождественские подарки. И так как они были мудры, то и дары их были мудры, может быть, даже с оговорённым правом обмена в случае непригодности» (1, 112). Однако обмен или возврат в магазин подарков, оказавшихся непригодными для молодожёнов-героев рассказа, сделать, может быть, было бы можно; не вернуть только волосы и часы,  при помощи которых эти подарки были оплачены. С первых строк повествования речь идёт, казалось бы, о предметах «низких», сугубо бытовых: о житейской нужде, скрупулёзных – до последнего цента – подсчётах скудных денежных сумм. Но сюжет парадоксальным образом ведёт от материальных проблем к духовному возвышению молодых «немудрых» героев, которых О. Генри не просто сопоставляет с евангельскими волхвами, но даже возвышает над ними: «А я тут рассказал вам ничем не примечательную историю про двух глупых детей из восьмидолларовой квартирки, которые самым немудрым образом пожертвовали друг для друга своими величайшими сокровищами. Но да будет сказано в назидание мудрецам наших дней, что из всех дарителей эти двое были мудрейшими. Из всех, кто подносит и принимает дары, истинно мудры лишь подобные им. Везде и всюду. Они и есть волхвы» (1, 112). Открыто обращённое к читателю заключительное авторское слово делает его похожим на рождественскую проповедь. Это очень напоминает по смыслу и тону проповедническое слово православного батюшки в авторском пересказе в святочном рассказе Н.С. Лескова (1831–1895) «Зверь»  (1883): «Он заговорил о даре, который и нынче, как и “во время оно”, всякий бедняк может поднесть к яслям “Рожденного Отроча”, смелее и достойнее, чем поднесли злато, смирну и ливан волхвы древности. Дар наш – наше сердце, исправленное по Его учению. Старик говорил о любви, о прощенье, о долге каждого утешить друга и недруга “во имя Христово”... И думается мне, что слово его в тот час было убедительно... Все мы понимали, к чему оно клонит, все его слушали с особенным чувством, как бы моляся, чтобы это слово достигло до цели, и у многих из нас на ресницах дрожали хорошие слёзы...» [3] «Дары волхвов» О. Генри «достигли до цели» и до сих пор не перестают трогать сердца людей. Поделюсь ещё одним своим наблюдением, связанным с восприятием этого рассказа в современной России. Наши подростки – жертвы цифровизации – в большинстве своём вообще не читают художественную литературу или читают неохотно кое-что из школьной программы по принуждению, а некоторые – что греха таить! – при современном уровне образования даже не умеют связно читать или разбирают текст по слогам, подобно толстовскому Филипку. Но удивительное дело: все они хорошо знают и любят «Дары волхвов». Многие выпускники лицеев и школ в своих итоговых сочинениях приводят именно этот рассказ. Он настолько популярен, что «волосы и часы» стали, как говорят сейчас, «мемом» (от английского слова meme в значении узнаваемой единицы популярной культурной информации – идеи, образа, символа и т.д. Так, например, на Святки мне не раз доводилось видеть расклеенные по городу, даже на подъезде моего дома, объявления: «Покупаем ВОЛОСЫ и ЧАСЫ. Дорого».   Метаморфозы, выдумки, шутки, «сюрпризы и внезапности» переполняют неподражаемые новеллы О. Генри. Таковы, например, «Родственные души» (1904) и «Вождь краснокожих» (1907) – остроумные, яркие, эксцентричные. Они настолько динамичны, зрелищны, что были выбраны для экранизации в незабываемой и любимой зрителями всех поколений комедии советского режиссёра Леонида Гайдая «Деловые люди», снятой в 1962 году – к столетию О. Генри. Игра неожиданностями – один из излюбленных приёмов поэтики писателя – удерживает читательское внимание в постоянном напряжении. Искушённый читатель стремится предугадать развязку анекдотического происшествия, занимательной истории, но чаще всего ему это не удаётся. Писатель снова его переиграл, и остаётся только удивляться неистощимой авторской изобретательности в воссоздании обычных жизненных ситуаций, из которых О. Генри умеет извлечь необычное. В то же время занимательность вовсе не самоцель писателя. Ему удаётся  лаконично выразить глубочайшие мысли особыми средствами художественной выразительности – чаще всего при помощи говорящих деталей с их многозначностью, смысловой ёмкостью, уводящей в подтекст произведения. Таков, например, замечательный рассказ «Фараон и хорал» (1904). Оригинальное название на английском языке «The Cop and the Anthem» переводи­лось на русский по-разному. Впервые: «Полицейский и антифон» в книге «О. Генри. Рассказы» (Петроград; Москва, 1923). Именование полицейского (policeman, police officer) на английском сленге «the Cop» – коп. Реже в этом значении употребляется «Pharaoh» – фараон. «Anthem» в переводе на русский язык – гимн, торжественная песнь, церковный хорал. Антифон – богослужебное пение. Словечко «коп» благодаря англо-американским фильмам сейчас настолько хорошо известно, что вариант перевода заглавия «Коп и хорал» ни у кого не вызвал бы вопросов, тем более, что в оригинале рассказа слово «Pharaoh» не встречается. Уже на уровне заглавия проявилась парадоксальность как общая жанровая черта коротких рассказов О. Генри с их динамикой, внезапными сюжетными поворотами, непредвиденными развязками. Столкнулись два стиля: низкий и высокий, разговорный сленг, жаргон и приподнятая речь; соединились разноплановые понятия: социально-приземлённое и церковно-возвышенное. Главный герой рассказа – бездомный бродяга Сопи, обитатель ночлежек, завсегда­тай тюремных камер. Первой морозной ночью перед лицом надвигающейся зимы он преднамеренно пытается снова угодить в каземат: «Уже несколько лет гостеприимная тюрьма на Острове служила ему зимней квартирой» (1, 134). В традиционном понимании жанра «Фараон и хорал» не является святочным рассказом. Время действия – предсвятки, если можно так сказать, то есть преддверие Рождества и Нового года – пора не менее счастливая, обычно заполненная приятными хлопотами в ожидании любимых празднеств, связанных с неистребимыми надеждами на грядущие перемены к лучшему, на обновление жизни, на чудо. Сказочная атмосфера также вторгается в повествование о заурядном нью-йоркском бродяге. Оказывается, волшебные силы не отвернулись и от социально отверженного изгоя.  Чудесным образом они посылают бесприютному бедняку свои знаки, чтобы уберечь его от риска насмерть замёрзнуть на улице: «Жёлтый лист <в оригинале: «a dead leaf» – мёртвый лист, то есть знак смерти. – А. Н.-С.> упал на колени Сопи. То была визитная карточка Деда Мороза; этот старик добр к постоянным обитателям Мэдисон-сквера и честно предупреждает их о своём близком приходе. На перекрёстке четырёх улиц он вручает свои карточки Северному ветру, швейцару гостиницы “Под открытым небом”, чтобы постояльцы её приготовились» (1, 134). Дух зимней сказочности, подобно персонифицированному Северному ветру, мгновенно улетучивается, когда писатель уже без прикрас рисует суровую правду жизни. Одновременно О. Генри иронизирует по поводу пресловутой американской мечты о быстром преуспевании в стране возможностей. Однако возможности эти у каждого слишком разные, и слишком велик разительный контраст между мечтами бедняков и планами тех, кто реализовал свою цель обогатиться во что бы то ни стало любыми, даже преступными, путями. В ряде новелл О. Генри показал, что респектабельные буржуа ничем не лучше обыкновенных грабителей, гангстеров, бандитов с большой дороги. Так, в рассказе  «Дороги, которые мы выбираем» («The Roads We Take», 1904) безжалостный разбойник, убийца, грабитель поездов на диком Западе Акула Додсон и преуспевающий глава маклерской конторы «Додсон и Деккер» с Уолл-стрит – финансового центра Нью-Йорка – это всё та же акула, кровожадный и отвратительный хищник. Это один и тот же персонаж, одно и то же лицо с неизменным выражением: «оно выражало холодную жестокость и неумолимую алчность» (4, 334). Правда, бывший бандит по кличке Акула, а ныне владелец коммерческой фирмы мистер Додсон теперь старается скрыть под маской благопристойности свою злодейскую сущность. Однако она поневоле проглядывает из-под лицемерной личины: «Душа этого человека проглянула на минуту, как выглядывает иногда лицо злодея из окна почтенного буржуазного дома» (4, 334). «Все вы считаетесь достойными гражданами, а сами только и глядите, как бы заграбастать побольше, не давая взамен ни шиша. Не будь вас, разве существовали бы в нашей стране биржевики, перехватчики чужих телеграмм, шантажисты, продавцы несуществующих шахт, устроители фальшивых лотерей? Не будь вас, эти социальные язвы исчезли бы сами собой», – так О. Генри устами героя своей новеллы «Стриженый волк» (1908) обличает омерзительных, наглых, лицемерных дельцов, прикидывающихся почтенными добропорядочными гражданами. Но вернёмся к бесприютному герою рассказа «Фараон и хорал»: «Зимние планы Сопи не были особенно честолюбивы. Он не мечтал ни о небе юга, ни о поездке на яхте по Средиземному морю со стоянкой в Неаполитан­ском заливе. Трёх месяцев заключения на Острове – вот чего жаждала его душа. Три месяца верного крова и обеспеченной еды <…> – для Сопи это был поистине предел желаний. <…> Как его более счастливые сограждане покупали себе билеты во Флориду или на Ривьеру, так и Сопи делал несложные приготовления к ежегодному паломничеству на Остров. И теперь время для этого наступило» (1, 134). Но даже и такое желание, которое назвать мечтой язык не поворачивается, не сразу достижимо для нищего. Трагикомично выглядят ситуации намеренного мелкого нарушения закона на глазах у полисменов с единственной целью – угодить в тюрьму. После нескольких неудачных попыток, при которых блюстители порядка не  обращали на Сопи никакого внимания, он почти отчаялся:  «Арест стал казаться ему радужной мечтой, Остров – далёким миражом» (1, 135). Насколько чудовищной, людоедской должна быть социальная система в так называемой свободной стране, чтобы лишение свободы было «радужной мечтой» бедняка! Однако и для него намечается выход из тупика – возможность истинного возрождения. Неожиданно герой рассказа слышит звуки церковного органа в пустынном ночном переулке: «органист остался у своего инструмента, чтобы проиграть воскресный хорал» (1, 136). Торжествующая мелодия воскресного хорала призывает погибающую душу к воскресению: «Под влиянием музыки, лившейся из старой церкви, в душе Сопи произошла внезапная и чудесная перемена» (1, 137). Мотив чудесного связан уже не со сказочностью, а с реальными обстоятель­ствами. Это не заоблачные воздушные замки, а желание обычной, нормальной, человеческой жизни и решимость в стремлении обрести её вновь: «хорал, который играл органист, приковал Сопи к чугунной решётке, потому что он много раз слышал его раньше – в те дни, когда в его жизни были такие вещи, как матери, розы, смелые планы, друзья, и чистые мысли, и чистые воротнички. <…> Он с ужасом увидел бездну, в которую упал, увидел позорные дни, недостойные желания, умершие надежды, загубленные способности и низменные побуждения, из которых слагалась его жизнь. И сердце его забилось в унисон с этим новым настроением. Он внезапно ощутил в себе силы для борьбы со злодейкой-судьбой. Он выкарабкается из грязи, он опять станет человеком, он победит зло, которое сделало его своим пленником. Время ещё не ушло, он сравнительно молод. Он воскресит в себе прежние честолюбивые мечты и энергично возьмётся за их осуществление. Торжественные, но сладостные звуки органа произвели в нём переворот. <…> Он хочет быть человеком. Он…» (1, 137). И тут вдруг внутренняя речь внезапно и резко обрывается на полуслове: «Сопи почувствовал, как чья-то рука опустилась на его плечо. Он быстро оглянулся и увидел перед собой широкое лицо полисмена. –  Что вы тут делаете? – спросил полисмен. – Ничего, – ответил Сопи. – Тогда пойдём, – сказал полисмен. На Остров, три месяца, – постановил на следующее утро судья» (1, 137). Духовное озарение угасло. Музыка в душе стихла. Мечта  истинная – не о тюрьме для зимовки, а о возрождении в новую жизнь, – оказалась  радужным мыльным пузырём. Неслучайно имя, или скорее уличное прозвище, Soapy, которое носит герой рассказа, переводится как «мыльный». Никчёмным мыльным пузырём в античеловеческом государстве оказывается и сам человек, очутившийся в безысходной жизненной ситуации и не сумевший выкарабкаться из неё. Этот мыльный пузырь лопнул под тяжёлой рукой полисмена, решившего отправить за решётку подозрительного голодранца ни за что ни про что, просто так, когда Сопи меньше всего этого желал. Первоначальная «мечта» героя исполнена. Но хэппи-энд здесь мнимый. Намёк на несбыточность настоящей мечты, предваряющий драматическую развязку, можно было заметить в красноречивой художественной детали, дважды повторяемой писателем: «до ушей Сопи донеслись сладкие звуки музыки, и он застыл, прижавшись к завиткам чугунной решётки»; «хорал, который играл органист, приковал Сопи к чугунной решётке» (1, 136). Чугунная решётка (в оригинале «iron fence») церковной ограды обернулась для горемыки тюремной решёткой. «Iron» в переводе на русский язык имеет не только прямое значение – железо, сталь, чугун, чёрный металл, но и переносное – оковы, кандалы. «Fence» – забор, изгородь, ограда, заграждение. Герой, решившийся начать всё заново, не имеет никаких шансов выбиться из нищеты к нормальной жизни. Сопи пойман в ловушку.  Для него поставлено непреодолимое социальное заграждение, закрыты все пути, кроме застенка. Добродушно-шутливый тон повествования не может скрыть боли, горечи и сострадания. В рассказе ясно выразились социальные симпатии автора, убеждённого в несправедливости государственной системы, обрекающей на страдания массы внутренне чистых людей, не желающих идти против Бога и совести, и защищающей тех, кто ворует миллионами, наживает свои состояния грабежами и убийствами. О.Генри вполне удостоверился в том, что в Америке материальное благополучие и безумная роскошь одних зиждется на нищете и горе множества других.  «Фараон и хорал», как и «Дары волхвов», входит в состав цикла нью-йоркских рассказов «Четыре миллиона» (1906). В предисловии к первому изданию О. Генри объяснил выбор заглавия и тематическую специфику этого сборника: «Не так давно один выдумщик заявил, что в Нью-Йорке имеется не более четырёхсот человек, достойных внимания. Но отыскался другой человек – он занимается переписью населения в Нью-Йорке, – и его более мудрый подсчёт помог нам найти название для этого сборника: “Четыре миллиона”» (1, 189). Четыреста человек – это так называемая элита, богатейшая верхушка общества. Все остальные четыре миллиона – такова была численность населения Нью-Йорка к тому времени – рядовые американцы, разделённые социальной и имущественной пропастью с хозяевами жизни и денег.  Изображая вопиющее социальное неравенство, О. Генри обличал «абсурдность системы, при которой ужасающая бедность была источником огромных фантастических богатств и при которой богатые стали рабами своих богатств и потеряли всё человеческое. Для О. Генри они были чудовищами, которые вытягивали капиталы из бедных, которым они платили крохи, едва достаточные, чтобы прокормиться и помогать богатым делать свои миллионы» [4], – справедливо отмечалось в статье к столетию писателя. Не эти забравшиеся на вершины власти толстосумы, а самые  обычные люди оказались в фокусе пристального писательского внимания О. Генри, стали героями его произведений. «Он поэт четырёх миллионов» [5], – образно отозвался об О. Генри Корней Чуковский (1882–1969), явившийся одним из первых переводчиков и популяризаторов творчества американского писателя в нашей стране. Сверхъестественная наблюдательность позволила О. Генри чутко уловить искру Божию – живую человеческую душу, тянущуюся от мрака к свету, каким бы трудным ни был этот путь, – в каждом из его неприметных, на первый взгляд, ничем не выдающихся героев; прочертить линии их судеб. Рассказ, открывающий сборник, так и называется – «Линии судьбы» (1903). В оригинале: «Tobin’s Palm» («Ладонь Тобина»). Но не шарлатанке-гадалке прорицать за десять центов по линиям на ладонях бедняков их судьбы, потому как, подмечает О.Генри, «иной судьбы на ладошке не прочтёшь, кроме той, какую отпечатала тебе рукоятка кирки» (1, 108). Писатель сам выступает как «посланец судьбы» для простого человека: «моя профессия называется литературой. Я брожу по ночам, выслеживаю чудачества в людях и истину в Небесах» (1, 108). Порой Небесная истина проявляет себя как настоящее чудо. Не мистическое или сказочное, а вполне реальное, возможное, выполнимое и объяснимое, как,  например, рукотворное чудо в рассказе «Последний лист» (1905). Старый художник, вечно мечтавший создать шедевр, в ненастную осеннюю ночь под проливным дождём нарисовал зелёный листок плюща на окне умирающей девушки по имени Джонси, чтобы вселить в неё волю к жизни. От соседки старик узнал о болезненной фантазии Джонси: «Я хочу видеть, как упадёт последний лист. Тогда умру и я» (1, 260). Когда девушка поправилась, подруга открыла ей тайну чудесного выздоровления: «Посмотри в окно, дорогая, на последний лист плюща. Тебя не удивляло, что он не дрожит и не шевелится от ветра? Да, милая, это и есть шедевр Бермана – он написал его в ту ночь, когда слетел последний лист» (1, 262). Иногда чудо вызвано удачным стечением обстоятельств, как в новелле «Третий ингредиент» (1908), где бедная художница-миниатюристка, такая же маленькая и хрупкая, как её миниатюры, устав бороться с судьбой, бросилась с палубы в воду, но была спасена молодым незнакомцем с удивительно добрым лицом. «Когда чувствуешь себя усталой, или несчастной, или во всём разуверишься, доброта важнее всего», – афористически утверждает писатель устами своей «миниатюрной миниатюристки». В большинстве своём герои рассказов О. Генри, несмотря на усердный труд, постоянно балансируют на грани нищеты и вынуждены прикладывать усилия для простого физического выживания, преодолевая превратности судьбы. «Судьба швыряет тебя из стороны в сторону, как кусок пробки в вине, откупоренном официантом, которому ты не дал на чай», – замечал писатель в рассказе «Один час полной жизни» (1904). В оригинале: «The complete life of John Hoprins» («Полная жизнь Джона Хопкинса»). Но даже в таких условиях скромные труженики умудряются сохранять чувство человеческого достоинства, силу воли, стремление к добру. Такова, например, героиня рассказа «Горящий светильник» (1906) Нэнси – продавщица в магазине роскошных вещей, получающая нищенскую плату в размере восьми долларов в неделю. Девушка приехала в Нью-Йорк из маленького городка, потому что родители не смогли прокормить её. Как говорит приятельница Нэнси гладильщица Лу, чей каторжный труд в прачечной оплачивается на десять долларов выше, её подруге нравится «голодать и важничать» (1, 192). В модном магазине Нэнси «окружали красивые вещи, дышавшие утончённым вкусом. Если вокруг вас роскошь, она принадлежит вам, кто бы за неё ни платил – вы или другие» (1, 192–193), – афористически заключает О. Генри. Несмотря на скудное жалование, девушка изо всех сил старается создать видимость благополучия, не допустить оплошности, показать себя с наилучшей стороны: «Нэнси не кутается в меха от резкого весеннего ветра, но свой короткий суконный жакет она носит с таким шиком, как будто это каракулевое манто. Её лицо, её глаза, о безжалостный охотник за типами, хранят выражение, типичное для продавщицы: безмолвное, презрительное негодование попранной женственности, горькое обещание грядущей мести. Это выражение не исчезает, даже когда она весело смеётся. То же выражение можно увидеть в глазах русских крестьян, и те из нас, кто доживёт, узрят его на лице архангела Гавриила, когда он затрубит последний сбор» (1, 191). Название  «Горящий светильник» («The Trimmed Lamp»), послужившее также заглавием сборника рассказов О. Генри (1907), куда вошли такие маленькие шедевры, как «Русские соболя», «Пурпурное платье», «Последний лист» и другие, вызывает ассоциацию с евангельской притчей о мудрых девах, которые всегда держали свои светильники наготове, полностью заправленными лампадным маслом, чтобы в предназначенный час встретить грядущего жениха (ср. Мф. 25: 1–10). Героиня рассказа О. Генри – потенциальная невеста, подобная одной из таких мудрых дев: «Её заправленный светильник не угасал, и она готова была принять жениха, когда бы он ни пришёл» (1, 196). Нэнси заражена повальной инфекцией, поразившей большинство неимущих провинциалок из захолустья, наводнивших большие города. Эта заразная болезнь незамужних девушек –  иллюзорная мечта найти богатого жениха, лучше всего – миллионера. В безжалостном мире каменных джунглей-небоскрёбов Нэнси ощущает себя охотницей: «Она шла по следу великой неведомой “добычи”, поддерживая свои силы чёрствым хлебом и всё туже затягивая пояс» (1, 194). Многих состоятельных мужчин привлекают «поддельный светский тон Нэнси и её неподдельная изящная красота» (1, 193). Один из них даже делает официальное предложение руки и сердца, но получает отказ. Требование Нэнси к будущему избраннику не только его туго набитый кошелёк: «Это правда – я хочу подцепить богача. Но мне нужно, чтобы это был человек, а не просто громыхающая копилка» (1, 194). Под влиянием мысли о приоритете истинно человеческого начала перед материальным благосостоянием, о превосходстве души над кошельком героиня постепенно начала избавляться от заразной болезни – желания выйти замуж за миллионера. Видоизменялись и жизненные установки Нэнси: «может быть, бессознательно – она узнала ещё кое-что. Мерка, с которой она подходила к жизни, незаметно менялась. Порою знак доллара тускнел перед её внутренним взором и вместо него возникали слова: “искренность”, “честь”, а иногда и просто “доброта”» (1, 196). Все эти душевные качества открылись Нэнси в простом и надёжном парне-работяге. Дэн –  «серьёзный юноша в дешёвом галстуке» (1, 192) – стал её мужем. С этим персонажем связан замечательный афоризм О. Генри: «Он принадлежал к тем хорошим людям, о которых легко забываешь, когда они рядом, но которых часто вспоминаешь, когда их нет» (1, 195). По ходу развития действия писатель приправляет свои истории буквально россыпями афористичных мыслей – зачастую в тоне лёгкой иронии. Так, в «Горящем светильнике» читаем: «Женщина – самое беспомощное из земных созданий, грациозная, как лань, но без её быстроты, прекрасная, как птица, но без её крыльев, полная сладости, как медоносная пчела, но без её… Лучше бросим метафору – среди нас могут оказаться ужаленные» (1, 193). О. Генри стал голосом простых людей – своих современников, сделал их достойными изображения в литературе, рассказал об их повседневной жизни, о беспросветных буднях в трудах и горестях, о редких праздниках, отмеченных проблесками кратковременной радости. В пёстром калейдоскопе событий и лиц почти трёх сотен рассказов О. Генри создал объёмную панораму жизни, показал представителей различных сословий и званий, общественных групп, множества профессий. Их можно было бы долго перечислять, но не стоит труда. Ведь, с точки зрения писателя, социальный статус или род занятий не должны затмевать в человеке человеческое, его неповторимую личность, образ и подобие Божие. «Однако с какой стати название профессии превращать в определение человека?» (1, 191) – задавал риторический вопрос О. Генри. Сам он был сродни своим героям. Искренняя и глубокая заинтересованность писателя в судьбах людей, любовь к ним не могли не вызвать ответной любви. В этом секрет необычайной популярности О. Генри. При жизни он был подобен «горящему светильнику» из своих рассказов, своим творчеством писатель нёс свет – по заповеди:  «Никто, зажегши свечу, не покрывает её сосудом, или не ставит под кровать, а ставит на подсвечник, чтобы входящие видели свет» (Лк. 8: 16). И, даже умирая, продолжал стремиться к свету: «Зажгите свет, я не хочу возвращаться домой в темноте», – таковы были последние слова О. Генри. Примечания [1] О. Генри. Собр. соч.: В 5 т. – М.: Литература; Престиж книга; РИПОЛ классик, 2006. – Т. 4. – С. 205. Далее ссылки на это издание приводятся в тексте с указанием тома и страницы. [2] См.: Степанов Б. Американский Чехов // Народный учитель. – 1924. – № 1. [3] Лесков Н.С. Собр. соч.: В 11. – М.: ГИХЛ, 1956–1958. – Т. 7. – С. 278. [4]Самарин P.M. Поистине замечательный писатель // Известия. – 1962. – 13 сентября. [5] Чуковский К.И. О. Генри // Современный запад. – 1923. –  № 3.   https://culturolog.ru/content/view/4553/95/ Пушкин погиб от руки Дантеса. А кто такой неведомый певец и чья безжалостная рука сразила его? Слово (язык и литература) - Пространство смыслов Sun, 30 Aug 2026 21:43:30 +0400 Пушкин погиб от руки Дантеса. А кто такой неведомый певец и чья безжалостная рука сразила его? Стихотворец обречён на гибель? Дуэль! ― стоит только произнести, и русский образованный человек вспоминает не что иное, как поединок Пушкина с Дантесом, и тут же, подхватывая тему, он мысленно или вслух дополняет её известными строками из пушкинского «Евгения Онегина»:  Вот пистолеты уж блеснули, Гремит о шомпол молоток. В гранёный ствол уходят пули, И щёлкнул в первый раз курок. Вот порох струйкой сероватой На полку сыплется. Зубчатый, Надёжно ввинченный кремень Взведён ещё...  Зарецкий, старый дуэлист, развёл противников по крайний след ― на расстояние в тридцать два шага. Он дал сигнал: «Теперь сходитесь». Онегин и Ленский двинулись к барьеру. С обеих сторон барьером служил плащ, брошенный на снег. Пушкин, сочиняя роман, словно предвидел свою последнюю дуэль ― тоже зимой, тоже на заснеженных задворках. Как мы понимаем, недавние друзья договорились стреляться не по жребию, без очерёдности, то есть каждый имел право в любой момент пустить в ход оружие. Сделав пять шагов, Ленский, жмуря левый глаз, стал прицеливаться. Но поздно:  Онегин выстрелил... Пробили Часы урочные: поэт Роняет молча пистолет...  На память приходит также гибель Лермонтова, и мы склоняемся к выводу, что любого стихотворца ждёт поражение в поединке с противником, далёким от творчества. Потому что он, противник, по своей природе, скажем так, проще устроен, в силу чего меньше волнуется. Потому что у него пустое сердце! — напрашивается знакомый речевой оборот из стихотворения «Смерть поэта», где Лермонтов, откликнувшись с чрезмерной горячностью на гибель Пушкина, выставил Дантеса спокойным, бессердечным злодеем:  Его убийца хладнокровно Навёл удар... спасенья нет: Пустое сердце бьётся ровно, В руке не дрогнул пистолет.  Можно ли утверждать об обречённости творческой личности на примере Ленского и Пушкина, исходя только из того, что оба сочиняли стихи? Выдуманный Ленский богат, хорош собою, красавец в полном цвете лет, тогда как Пушкин, создавший его образ, вечно жил в долг, черты его лица были, по отзыву Владимира Горчакова, кишинёвского приятеля, неправильны и некрасивы, и, главное, Ленский с Пушкиным совсем разные по характеру. Будет ли правильным сравнивать судьбу первого с судьбой второго и в то же время ставить на одну доску их противников, Онегина и Дантеса? Почему я задаю этот вопрос? Потому что именно такое сравнение провёл, как утверждается, Лермонтов в следующих строках своего стихотворения «Смерть поэта»:  И он убит — и взят могилой, Как тот певец, неведомый, но милый, Добыча ревности глухой, Воспетый им с такою чудной силой, Сражённый, как и он, безжалостной рукой.  Нет сомнений, что человек, взятый могилой, — Пушкин. Неведомый певец, как принято считать, как мне когда-то объяснили на школьном уроке литературы, — Владимир Ленский, погибший на дуэли с Онегиным. Получается: Онегин безжалостной рукой застрелил бывшего приятеля, и Лермонтов сравнивает с ним Дантеса, который сразил Пушкина тоже без сожалений, твёрдо сжимая пистолет, с ровно бьющимся сердцем.  Пушкин отнюдь не воспевает Ленского  Замечу в скобках, что некоторые недоросли, мои одноклассники, на вопрос учителя, не мудрствуя, отвечали, что под неведомым певцом Лермонтов имел в виду Пушкина, поскольку в стихотворении говорится о его смерти. Лично мне казалось ― нет, не в школьные годы, когда я, можно сказать, из-под палки и без осмысления затверживал всё, что было велено затвердить, ― позже, повзрослев, освободившись от шор и пут, навешанных на меня средним и высшим образованием, читая уже без принуждения, рассуждая по своему разумению, я подумал: Пушкин, создавая образ Ленского, действовал легко, без чрезмерного напряжения ― не пробуждая в себе чудную силу.  Он сердцем милый был невежда, Его лелеяла надежда, И мира новый блеск и шум Ещё пленяли юный ум. Он забавлял мечтою сладкой Сомненья сердца своего...  Не усматривая чудной силы, обратимся к глаголу воспевать, который означает прославлять, восхвалять. Этого мы тоже не наблюдаем: Пушкин отзывается спокойно и чуть иронически о стихотворческих способностях юноши:  Он пел разлуку и печаль, И нечто, и туманну даль, И романтические розы...  Также нет оснований называть Ленского неведомым. В романе он не маячит загадочной безымянной фигурой на втором или третьем плане, в события тайно вмешиваясь, но себя не раскрывая. Пушкин представил его читателям в целом и обрисовал в частностях, без каких-либо недомолвок. Напрашивается предположение, если не вывод, что Лермонтов в стихотворении «Смерть поэта» под неведомым певцом имеет в виду вовсе не Ленского, слова о воспевании и чудной силе относятся к какому-то другому пушкинскому герою. Задумчивый мечтатель, привезший из Германии некие плоды учёности, Ленский введён сочинителем в повествование по понятным соображениям: дабы создать драматический перелом в судьбе Онегина, главного героя, снедаемого русской хандрой и к жизни вовсе охладевшего. Дружба двух противоположных характеров, когда сходятся лёд и пламень, чревата тем, что между ними вскипит ссора ― как выразился Баратынский в поэме «Бал», где стрелялись тоже два приятеля, ставшие непримиримыми врагами из-за голубоглазой барышни. Настоящей дружбой, по большому счёту, отношения Онегина с Ленским не назовёшь. Сам Пушкин обмолвился, что они стали друзьями от делать нечего. В какой-то момент Онегин, скучая и раздражаясь на всё вокруг, слегка приволокнулся, как тогда выражались, за невестой Ленского, чем вызвал его ревность, и недолговечное приятельство заканчивается смертельным поединком ― без него роман был бы скучной историей о скучающем человеке, который дотянул без цели, без трудов до двадцати шести годов и:  Томясь в бездействии досуга Без службы, без жены, без дел, Ничем заняться не умел.  Ленский сыграл свою роль, и Пушкин удалил со сцены второстепенное действующее лицо.  Выберите правильный ответ из четырёх подсказок  Надеюсь, вы согласились со мной, что воспевание и напряжение творческих сил, о которых написал Лермонтов, не относятся к Ленскому. Неведомый певец в стихотворении «Смерть поэта» ― вовсе не он. Но кого можно представить на месте Владимира Ленского или поставить на его место? Избегая гаданий, я обратился к сегодняшним школьным пособиям и получил тот же ответ, который я услышал когда-то на уроке литературы: Лермонтов подразумевает задумчивого мечтателя из пушкинского романа, погибшего на дуэли. Мне также попался тест, тоже для школьников разработанный, где необходимо самому хоть сколько раскинуть мозгами и соотнести неведомого певца с кем-то из следующих лиц:  1. Александр Пушкин. 2. Евгений Онегин. 3. Владимир Ленский. 4. Татьяна Ларина.  Мы сразу исключаем Татьяну Ларину, согласны? Вы не сомневаетесь, что затем следует вычеркнуть Пушкина и Онегина, но это уверенность человека образованного, лучше сказать, человека, который разбирается в литературе, тогда как, если порасспросить обычных граждан, кто-то с досадой отмахнётся, кто-то будет мучительно и безуспешно напрягать память, кто-то ответит наобум, кто-то честно признается: в школе мы проходили Пушкина с Лермонтовым, но я забыл.  Кому несёт Пушкин надгробные цветы?  В какой-то момент я познакомился и, подумав, согласился с мнением, которое высказала без особого нажима в 1930 году (в малотиражном научном издании) Лидия Яковлевна Гинзбург: под неведомым и милым певцом Лермонтов имел в виду французского поэта Андре Шенье. Приведу свои рассуждения и доводы. Ленскому, может быть, и подходит определение милый, но его, повторяю, никак не назовёшь неведомым. Пушкин предоставил нам законченный портрет второстепенного героя, определил его характер и сообщил о ключевых событиях в его жизни. Тогда как мало кто в России ведал об Андре Шенье, лишь немногие любители поэзии имели представление о его творчестве. Пушкин, принадлежавший к тем немногим, в большом стихотворении, созданном в 1825 году, пишет, что изумлённый мир благоговеет перед Байроном (умершим годом ранее), считая его гением не менее великим, чем Данте, но он, Пушкин, несёт надгробные цветы юноше, чью жизнь в дни страданий, то есть во время Французской революции (а именно в 1794 году), оборвала усталая секира ― гильотина, без устали пускаемая в ход.  Меж тем, как изумлённый мир На урну Байрона взирает, И хору европейских лир Близ Данте тень его внимает,   Зовёт меня другая тень, Давно без песен, без рыданий С кровавой плахи в дни страданий Сошедшая в могильну сень.   Певцу любви, дубрав и мира Несу надгробные цветы...  Пушкин, как я уже сказал, отнюдь не прославляет Ленского, он обыденными словами рассказывает о нём, тогда как, читая стихотворение «Андрей Шенье», мы чувствуем высокий слог и соглашаемся, что здесь имеет место воспевание.  Не путайте безжалостную руку с приятельской  В лермонтовском стихотворном некрологе на смерть Пушкина нас сбивает с толку, лучше сказать, вводит в заблуждение слово ревность. Лермонтов написал, что неведомый певец стал добычей глухой ревности, и нам тут же приходит на ум ревнивый Владимир Ленский: он приревновал свою невесту к Онегину, он, движимый ревностью, отправил недавнему другу короткий вызов, иль картель... Развязка нам известна:  Увы! любовник молодой, Поэт, задумчивый мечтатель, Убит приятельской рукой!  Отмечаю и подчёркиваю: у Пушкина говорится о приятельской руке. Ленский был застрелен бывшим другом. У Лермонтова совсем другое, у него рука безжалостная. Был ли Онегин безжалостным? Нет. Действовал ли он хладнокровно и бессердечно по отношению к Ленскому? Ни в коем случае. Онегин убил неумышленно человека, вызвавшего его на честный поединок. Вспомним: получив картель, Евгений принял без лишних слов записку, доставленную Зарецким. Отказавшись от дуэли, он прослыл бы трусом ― и в глазах немногочисленных соседей-помещиков, и в глазах многочисленной столичной публики, до которой непременно долетело бы известие (приправленное нелестными домыслами) о его отказе драться. Онегин поступает согласно тогдашним правилам чести. Однако, оставшись наедине с своей душой, он раскаивается в легкомысленном волокитстве за Ольгой Лариной. Он не жаждет крови, он вовсе не Дантес, который в изображении Лермонтова ― дерзкий, презрительный, способный хладнокровно навести удар. Онегин предаёт себя тайному суду:  И поделом: в разборе строгом, На тайный суд себя призвав, Он обвинял себя во многом: Во-первых, он уж был неправ, Что над любовью робкой, нежной Так подшутил вечор небрежно.  Предлагаю отнестись более внимательно к слову добыча в высказывании, что неведомый певец стал добычей ревности глухой. Если Лермонтов под певцом подразумевал Ленского, придётся считать Онегина ревнивцем: снедаемый затаённой злобой, он из-за женщины сводит счёты с соперником. Но это противоречит, это никак не согласуется с тем, что мы читаем в романе. Онегин никого не ревнует. Он не испытывает к Ленскому глухого недоброжелательства. Он не требует бывшего приятеля к барьеру в стремлении свести его в могилу. Сам Ленский приревновал Ольгу, он жаждет отомстить Онегину. Нелепо утверждать, что юный поэт стал добычей своих собственных мучительных сомнений и подозрений. Во время поединка, увидев, что соперник упал, Евгений приходит в смятение и бросается к нему, надеясь, что тот только ранен:  Мгновенным холодом облит, Онегин к юноше спешит, Глядит, зовёт его... напрасно...  Сравнение Дантеса с Онегиным полностью и окончательно отпадает, если мы, отказавшись от чужих подсказок, будем рассуждать самостоятельно и беспристрастно, полагаясь только на то, что написано у Пушкина:  В тоске сердечных угрызений, Рукою стиснув пистолет, Глядит на Ленского Евгений...  К раскаянию добавляются мучительные видения: окровавленная тень Ленского каждодневно является Онегину, делая невыносимым сельское уединение, и он оправляется в странствия без цели. Чувство вины со временем притупляется, но упрёк самому себе остаётся: «Несчастной жертвой Ленский пал!» Лермонтов, выставивший Дантеса бессердечным убийцей, не мог уподоблять его Онегину, терзаемому сердечными угрызениями.  Работа со словарём  Берём в руки «Словарь Академии Российской» ― то самое шеститомное академическое издание, в которое встарь заглядывал Александр Сергеевич Пушкин. Читаем первое толкование для существительного ревность: «Род зависти, беспокойствия, причиняемого желанием иметь у себя то, о стяжении чего другой домогается». А вы наверняка ждали услышать о любовных подозрениях и страданиях. Нет, только под третьим номером указана недоверчивость в любви, с примером по употреблению, для нашего разговора весьма подходящим: «Ревность бывает иногда бедственная страсть». Ленский, охваченный бедственной страстью, вызвал Онегина на дуэль и был взят могилой из-за своей недоверчивости в любви. Другое дело Андре Шенье. Человек мечтательный, порывистый, увлекающийся, он поначалу с восторгом встретил революцию, но затем, видя, что идут повальные аресты и казни, стал горячо выступать в печати против якобинцев. А Робеспьер и его сторонники были люди ревнивые! Только не в том смысле, что они, уличив в неверности жену, узнав о непостоянстве подруги, мстили безжалостно мужчинам, оскорбившим их достоинство. Екатерининские языкознатцы, составляя «Словарь Академии Российской», использовали вычурные обороты, которые не очень способствуют прояснению нашего вопроса, поэтому обратимся к современному «Малому академическому словарю», где существительное ревность имеет совершенно понятное объяснение: «Мучительное сомнение в чьей-либо верности, любви, в полной преданности, подозрение в привязанности, в бóльшей любви к кому-либо другому». Это в полной мере относится к Ленскому (и ко всем ревнивым мужчинам и женщинам). Юный поэт усомнился в полной преданности Ольги Лариной, он заподозрил, что она привязалась к Онегину (тогда как мужья, этой же бедственной страстью охваченные, подозревают жён в супружеской измене). К Ленскому в полной мере приложимо определение ревнивый: «Склонный к ревности, одержимый ревностью». Какая связь с Максимильеном Робеспьером? Спешу зачитать второе определение ревности, которое в «Словаре Академии Российской» давалось под первым номером: «Зависть к успеху другого, нежелание делить что-либо с кем-либо». И соответствующее прилагательное ревнивый: «Склонный к ревности (во 2-м значении), боящийся превосходства другого над собой». Робеспьер и его сторонники завидовали славе Андре Шенье, их раздражал успех поэта у определённой части революционно настроенной публики. Они боялись потерять своё превосходство. Они ревниво оберегали своё главенствующее положение, не желая, чтобы кто-то, включая Шенье, превзошёл их. Их недоброжелательство глухое, то есть они его скрывают. В смутные времена народные коноводы, стремясь разделаться с неугодным человеком, выдвигают какое-либо политическое обвинение: указанный гражданин предал революцию, он против свободы, равенства и братства, он враг народа. Снедаемые завистью (замешенной на злобе), робеспьеровцы отправили молодого поэта на эшафот. Шенье стал, образно выражаясь, добычей их глухой ревности. В «Малом академическом словаре» для прилагательного ревнивый приводится ещё одно значение. Ознакомившись с ним, вы согласитесь, что и оно применимо к Робеспьеру со товарищи, то бишь с сообщниками: «Болезненно относящийся к посягательствам на кого-либо, что-либо, проявляющий особую заботу о неприкосновенности кого-либо, чего-либо». Ленский был сражён приятельской рукой, при этом Онегин, его приятель, принявший вызов, действовал не из ревности, не из зависти, не из желания утвердить своё превосходство. Андре Шенье, поэт, втянувшийся неразумно в политические распри, стал жертвой честолюбцев во главе с крововластцем (как некоторые называли Робеспьера). Якобинцы, ревниво оберегая своё главенство, пресекая посягательства на свою руководящую роль, убивали противников рукой безжалостной ― не будем понимать буквально, что они лично расправлялись с неугодными, пуская в ход кинжал или пистолет. По разумению Лермонтова, так же безжалостно, так же палачески действовал Дантес, заброшенный в Россию на ловлю счастья и чинов:  Смеясь, он дерзко презирал Земли чужой язык и нравы; Не мог щадить он нашей славы; Не мог понять в сей миг кровавый, На что он руку поднимал!  Пушкин проявил поистине чудную силу, представив и описав, какими могли быть переживания и предсмертные мысли молодого французского стихотворца, и в этом легко убедиться, прочитав хотя бы этот отрывок из стихотворения «Андрей Шенье»:  Я плахе обречён. Последние часы Влачу. Заутра казнь. Торжественной рукою Палач мою главу подымет за власы Над равнодушною толпою. Простите, о друзья! Мой бесприютный прах Не будет почивать в саду, где провождали Мы дни беспечные в науках и в пирах И место наших урн заране назначали...  Раздумья об образованности и образовании Возможно, читатель ожидает, что я, автор очерка, стану донимать чиновников в министерстве просвещения, настаивая: исправьте в школьной программе неверное объяснение по поводу неведомого певца из стихотворения «Смерть поэта». Лермонтов имеет в виду не Ленского, погибшего из-за своей беспочвенной ревности, он сравнивает Пушкина, взятого могилой, с Андре Шенье, который был сражён безжалостной рукой во время якобинского террора. Нет, я не собираюсь беспокоить министерских сотрудников, занятых большой работой, тогда как я упражняюсь в ловле блох ― в переносном смысле, который я напомню вам, ибо у меня под рукой всё тот же «Малый академический словарь»: ловить (или выискивать) блох означает находить мелкие недостатки. Обращаясь с замечаниями и придирками во всякие властные структуры, ты оказываешься в положении неразумного телёнка, затеявшего бодаться с дубом, или тебе грозит стать посмешищем для сторонних наблюдателей, которые назовут тебя моськой, облаивающей слона. Министерство просвещения, со слоном сравнимое, идёт своей дорогой и ухом не ведёт, слыша укоры, подсказки и советы, исходящие от посторонних. Советчиков больше, чем достаточно, с рекомендациями лезет чуть не каждый (детей имеющий и особенно не имеющий). Кто-то требует, чтобы в школе больше часов отводили на историю с упором на патриотизм: чем дольше и чаще говорить о нём, тем больше его, патриотизма, будет у подрастающих поколений. Тогда как иной, не отвлекаясь, как автор этого очерка, на ловлю блох по поводу отдельных выражений в стихотворении «Смерть поэта», предложит полностью исключить его из школьной программы, ибо оно запальчивое и предвзятое, ибо частное мнение Лермонтова, которое не совпадало с мнением тогдашнего общества (включая пушкинских друзей), в советское время по политическим соображениям стало выставляться неоспоримым историческим свидетельством, якобы объясняющим причины и подоплёку поединка, состоявшегося зимой 1837 года на Чёрной речке в окрестностях Петербурга. Не имея желания ни с кем бодаться и на кого-то лаять, я выскажусь мирно: писать стихи, романы и пьесы ― дело добровольное. Читать что-либо написанное и напечатанное тоже не принадлежит к обязательным занятиям для отдельной личности и населения в целом. Кстати, чтение не прибавляет ума. Иной начитанный индивидуй бойко рассуждает о литературе, искусстве и культуре, он безостановочно ратует, предположим, за чистоту русского языка, а предложи ему простую полезную работу, он нехотя возьмётся и сделает её криво и косо. Во времена Пушкина показателем ума было ― вспомним Евгения Онегина ― умение изъясняться совершенно по-французски и легко танцевать мазурку. Хорошо, не буду делать обобщений и выводов на основе стихотворных строк, отчасти шутливых. Приведу другой пример: Александр Пушкин был зачислен в Царскосельский лицей в 1811 году, в 1817 году он закончил учёбу, и его распределили в Коллегию иностранных дел. По нынешним меркам, образование Александра Сергеевича никак не высшее, оно какое-то незаконченное восьмилетнее. Сегодня без аттестата, доказывающего, что в течение десяти лет ты протирал штаны на школьных стульях, тебя не только к иностранным делам не допустят, тебя не возьмут продавцом в лавку или каменщиком на стройку. Не хочу ли я сказать, что в пушкинское время людей держали в учебных заведениях недостаточно долго, или тогда обучение было поставлено намного лучше? Я хочу сказать, что в наши дни народное образование раздулось неправомерно до слоновьих размеров. Так вот о чтении: кто хочет, пусть читает, кто не хочет, пусть не читает. Высказываться о книгах и делиться с кем-то своим пониманием и своими впечатлениями ― пожалуйста, высказывайтесь и делитесь. Неправильно, когда тебе навязывают: ты прочитай обязательно то-то и то-то, и, кроме этого, вызубри объяснения к каждому произведению. А если не вызубришь, тебя ждёт наказание; сегодня оно ограничивается плохими отметками, в отличие от тех времён, когда школяров секли розгами, сажали в карцер или ставили в угол. Могли навсегда выгнать из школы. Изгнанный не обязательно продолжал бездельничать и бедокурить. Нужда заставляла многих устраиваться на работу или службу, зарабатывать деньги для себя и семьи. Кто-то, не имея никакого образования или имея лишь начальное, с юношеского возраста приносил пользу обществу, став хлебопашцем, строителем, торговцем, землекопом, дворником, разносчиком... Для перечисленных и очень многих не упомянутых занятий не требуется знать, что такое катет, гипотенуза, морфема, гипербола... Что там ещё в нынешней школьной программе? Там ещё много всего такого, что в жизни никогда не понадобится.   Источник: журнал «Сибирские огни», № 1, 2025, сс. 173-182.