КУЛЬТУРОЛОГ - сайт о культуре вообще, современной культуре в частности, а также об отношениях между людьми, сообществах и мировоззрении людей. https://culturolog.ru https://culturolog.ru/images/M_images/joostina_rss.png https://culturolog.ru https://culturolog.ru/content/view/4544/31/ С 22 апреля по 18 мая 2026 года в Ростовском областном музее изобразительных искусств будет проходить выставка памяти художника Ованеса Мелконовича Лусегенова. Новости - Лента новостей Sat, 18 Apr 2026 22:37:28 +0400 С 22 апреля по 18 мая 2026 года в Ростовском областном музее изобразительных искусств будет проходить выставка памяти художника Ованеса Мелконовича Лусегенова.  Мастер исторической и тематической композиции, натюрморта, пейзажа, портрета Ованес Мелконович Лусегенов родился 26 сентября 1952 года в городе Ростове-на-Дону. В 1979 году окончил Ростовское художественное училище имени М. Б. Грекова, позже факультет изобразительного искусства Южного федерального университета. Многие годы являлся доцентом кафедры рисунка, живописи и скульптуры Южного федерального университета, плодотворно работал в Домах творчества «Горячий ключ», «Сенеж», «Академическая дача им. И. Е. Репина», писал во многих странах Европы и Азии и своими произведениями пополнил золотой фонд изобразительного искусства Южного региона. 20 апреля 2025 года ушел из жизни. Искусство художника насчитывает около трех тысяч произведений живописи и графики. Творчество О. М. Лусегенова органично соединило в своей основе традиции отечественной реалистической живописи и импрессионизма. На выставке в РОМИИ будут представлены живописные и графические работы мастера из собрания музея и коллекции семьи Ованеса Мелконовича. Прежде всего, это произведения, являющиеся философскими размышлениями художника о мире человеческих отношений, о его судьбе, времени и пространстве. Каждое произведение отличается сложной колористической тональностью, особой палитрой и внутренней гармонией. Художник умел объединять на своих полотнах романтическое восприятие и реалистичную точность изображения. Вот что писал о полотнах Ованеса Мелконовича искусствовед, заслуженный работник культуры Российской Федерации Валерий Васильевич Рязанов: «Последние циклы работ Ованеса Лусегенова говорят о том, что время тревог нашего века нашло свое отражение в его творчестве. Это сказалось и на проявлении им интереса к отечественной истории, когда он работал над триптихами «Донщина» в 1989 году и «Донской атаман Степан Тимофеевич Разин» в 1990 году, решенными в эпическом ключе. Дальнейшие размышления художника о человеке, судьбе и времени его пребывания на земле определили его интерес к более древним преданиям. Так, естественным звеном эволюции его размышлений в творчестве явился цикл картин на библейские темы: «Рождество Христово», «Христос и Иоанн Креститель», «Исцеление» и «Христос и Пилат». Выставка позволит нам еще раз открыть редкий талант прекрасного художника и вспомнить его замечательные произведения.   https://culturolog.ru/content/view/4543/31/ Государственная Третьяковская галерея (Москва) с 27 марта по 1 ноября 2026 г. проводит масштабную выставку «Хрупкое искусство. Пастель». Более 150 уникальных графических произведений конца XVIII – начала XX века из собрания музея. Новости - Лента новостей Mon, 30 Mar 2026 21:35:07 +0400 Государственная Третьяковская галерея (Москва) с 27 марта по 1 ноября 2026 г. проводит масштабную выставку «Хрупкое искусство. Пастель». Более 150 уникальных графических произведений конца XVIII – начала XX века из собрания музея.  Выставка продолжает цикл, посвящённый материалам и техникам рисунка в России. Показ пастели – всегда большое событие. Особая уязвимость «сыпучих» пастельных работ – причина их редкого экспонирования. Экспозиция охватывает ключевые этапы развития этой особенной техники: от самых ранних произведений первых русских пастелистов до смелых экспериментов художников рубежа веков. Зритель увидит редкие образцы мастерства проводников европейской традиции в России: Георга Фридриха Шмидта и Вигилиуса Эриксена, а также хрестоматийные работы Ореста Кипренского, Алексея Венецианова. Общее стремление к передаче натурных впечатлений и фиксации изменчивых природных состояний, характерное для рубежа XIX–XX веков, отражают шедевры художников: Ивана Крамского, Исаака Левитана, Валентина Серова, Марии Якунчиковой и Елены Поленовой. С элементами стилизации и даже имитации манеры старых мастеров можно познакомиться благодаря работам Александра Бенуа, Константина Сомова, Зинаиды Серебряковой, Мстислава Добужинского и Михаила Врубеля. Обращение к пастели Михаила Врубеля было кратким, тем ценнее его редкие работы, которые открывают дорогу экспериментам художников нового поколения.   https://culturolog.ru/content/view/4542/97/ Н. С. Лесков перед лицом своей смерти Слово (язык и литература) - Русское слово: век XIX-й и ранее Sun, 29 Mar 2026 23:16:23 +0400 Н. С. Лесков перед лицом своей смерти Николай Семёнович Лесков (1831–1895) – самобытнейший русский писатель – прожил жизнь, полную, по его словам, «всяческих терзательств»: тревог, борьбы, изнурительного труда, духовных исканий и обретений. В 1889 году в ответ на упрёк, что он «сделал недостаточно», Лесков писал: «Не видно ведь, сколько талантов я получил от моего Господина и на сколько сработал? Это только Он разберёт. Может быть, я что-нибудь и зарыл, “закопал серебро Господина моего”, но я шёл дорогою очень трудною, – всё сам брал без всякой помощи и учителя и вдобавок ещё при целой массе сбивателей, толкавших меня и кричавших: “Ты не так… ты не туда… Это не тут… Истина с нами, – мы знаем истину”. А во всём этом надо было разбираться и пробираться к свету сквозь терние и колючий волчец, не жалея ни своих рук, ни лица, ни одежды» [i]. Религиозный философ Владимир Соловьёв, хорошо знавший писателя, справедливо отмечал, что читатели Лескова «все сойдутся, конечно, в признании за ним яркого и в высшей степени своеобразного таланта, которого он не зарывал в землю, а также –живого стремления к правде»[ii]. Путь писателя позволяет взглянуть на него не только как на творца произведений, но и в какой-то мере как на «творца» своей собственной личности, которую он «выстраивал» с упованием на Всевышнего Творца. В этом смысле в одном из писем Лесков называет себя «добропостроенным»: «Довольно и того, что я остался для знающих меня “добропостроенным и честным человеком”»[iii]. На укоризны в его «ошибках», высказанные «коварным благоприятелем» и издателем-предпринимателем А.С. Сувориным, писатель «непостыдной совести» с достоинством отвечал: «я всё работал и ни у кого ничего не сволок и не зажилил.<…> Я предпочёл <…> остаться честным человеком, и меня никто не может уличить в бесчестном поступке. Слава Божию милосердию, сохранившему меня от диавола»(11, 385). В конце жизни Лесков выстрадал своё понимание истины – в «раскрытии сердца», в «просветлении духа», «отверзании разумения». «Чей я? – размышлял он незадолго до смерти. – Хорошо прочитанное Евангелие мне это уяснило, и я тотчас же вернулся к свободным чувствам и влечениям моего детства… Я блуждал и воротился, и стал сам собою – тем, что я есмь»(11, 509).Писатель постиг, что значат слова: «Ты во мне, и я в Тебе, и Он в нас. Во всей жизни только и ценны эти несколько мгновений духовного роста – когда сознание просветлялось и дух рос» (385). Готовясь пройти в «выходные двери» последнего странствия, Лесков паковал свой духовный багаж, в котором «не значили ничего ни имения, ни слава, ни родство, ни страх». Писатель познал, что «в делах и вещах нет величия» и что «единственное величие – в бескорыстной любви». В то же время Лесков был убеждён: «Пустого и незначительного в жизни нет ничего, если человек не полагает свою жизнь в суете, а живёт в труде и помнит о близкой необходимости снять с себя надетую на него на земле “кожаную ризу” и идти неведомо куда, чтобы нести наново службу свою Хозяину вертограда» (466). «Пустого и незначительного» для писателя не было и в отношениях с людьми: всё было ценно, требовало внимания, снисхождения, участия. Восстанавливая на склоне лет давно угасшую переписку с сестрой Натальей Семёновной, ставшей в монашестве «сестрой Геннадией», Лесков писал: «в общении людей вижу большую для них пользу, а в отчуждательстве и прекращении сношений – явный и очевидный вред» (466). Ранее не любивший поздравлений с «нарастанием лет», 3 февраля 1895 года он растроганно благодарит сестру за поздравление с именинами и днём рождения – всего за две недели до своей кончины: «Ведь чуть было не растерялись совсем! Ну и хорошо! Значит, и в новом существовании друзьями встретимся. Хорошо!» (468). Подкрепляя своё суждение словом Евангелия, Лесков развеивал сомнения сестры в том, принять ли ей предложение поработать в школе без какой бы то ни было оплаты: «Ты думаешь, что заведовать школою без вознаграждения – нехорошо, а это-то и хорошо. За учёбу вообще грешно брать плату. Сказано: “пусть свет ваш светит людям”; и ещё: “вы даром получили – даром и отдавайте” <…> Потрудись, поучи ребяток: они детки Божии, и Богу угодно, чтобы “все приходили в лучший разум и в познание истины”» (466–467). Именно об этом заботился сам писатель, неся «светоч разумения» большой семье своих читателей и членам своей собственной семьи. Не случайно академик Д.С. Лихачёв назвал Лескова «семейным писателем», произведения которого надо читать всей семьёй, поскольку они имеют «огромное значение для нравственного формирования человека»[iv]. До последних дней Лесков сохранял жизнелюбие, особенно ценил, как последние лучи заката, дружескую беседу, общение с близкими, малейшее радостное проявление жизни вокруг себя. Сын его – Андрей Николаевич – вспоминает, как привёл своего собственного сына поздравить деда: «4 февраля, в день “списателя канонов” Николы Студийского, в шестьдесят четвёртую годовщину рождения Николая Лескова, поздним утром на мягкой оттоманке у него сидел пришедший поздравить деда 2-х с половиной-летний его внук. Лесков был неузнаваем. Забывая все свои недуги, он ползал по ковру, умилённо поднимая и подавая младшему из Лесковых вещицы, которые последний святотатственно брал сосвятая святых – с писательского письменного стола! Случайные гости, не веря своим глазам, дивились благорастворённости, светившейся в обычно гневливых глазах хозяина. Сколько бы раз внук ни бросал только что поданную ему дедом безделушку, тот торопился сам разыскать её на полу и снова вручить баловнику. Попытки невестки, опасавшейся утомить больного свёкра, увести сына вызывали горячий протест и трогательные просьбы старика побыть у него подольше» (477–478). Лесков до последнего вздоха горел полнотой жизни не только в кругу домашнем, но и в общественном, литературном. «Когда, бывало ни зайдёшь к нему в его маленькую уютную квартирку на Фурштадской, – вспоминал критик М.О. Меньшиков, – всегда застанешь его чем-нибудь взволнованным, расстроенным или восхищённым: каждая низость в общественной жизни делала его больным на несколько дней<…> зато и каждый признак свежей, чистой жизни в литературе, политике, обществе приводил его в умиление: он радовался, как ребёнок, и “носился”, как говорится, с хорошею новостью, спеша всем её сообщить и расславить. К молодым писателям, обнаруживающим дарование, он питал просто отеческую нежность: он первый писал им письма, приглашал их к себе и часто захваливал до преувеличения<…>В Лескове, который по возрасту и заслугам мог бы считать себя “литературным генералом”, не было и тени этого противного генеральства: он был необыкновенно для всех доступен и со всеми одинаково прост и любезен <…>За что негодовал он на писателей, и старых и малых, это за недостаток мужества, за стремление к наживе, за подделывание себя ко вкусам рынка, и в этом он был несговорчив, неумолим»[v]. В то же время Лесков был скромен и не любил помпезного шума вокруг своего имени. В наступившем 1895 году исполнялось 35 лет его литературной работы. Ранее писатель отклонял перспективы празднования и двадцатилетнего, и тридцатилетнего юбилеев его служения литературе. В письме 1890 года в редакцию газеты «Новое время» Лесков просил «оставить без исполнения» мысль об устройстве его «юбилейного праздника»: «С меня слишком довольно радости знать, что меня добром вспомянули те люди, с которыми я товарищески жил, и те читатели, у которых я встретил благорасположение и сочувствие. “Сие едино точию со смирением приемлю и ничесо же вопреки глаголю”. А затем я почитаю мой юбилей совершившимся и чрезвычайно удобно и приятно для меня отпразднованным» (11, 244). 3 января 1895 года писатель посылает письмо редактору «Исторического вестника» С.Н. Шубинскому: «Уважаемый Сергей Николаевич! Очень может быть, что к Вам обратятся с какими-нибудь предложениями по поводу исполнения 35 лет моих занятий литературою. Сделайте милость, имейте ввиду, что я не только неищу этого (о чём, кажется, стыдно и говорить), но я не хочу никого собою беспокоить, и не пойду ни в какой трактир, и у себя не могу делать трактира. А поэтому эта праздная затея никакого осуществления не получит, и ею не стоит беспокоить никого, а также и меня. Преданный Вам Н. Лесков» (11, 606). Когда дни Лескова были уже сочтены – 12 февраля 1895 года – в Прощёное воскресенье – к его дому пришёл, не решаясь переступить порог, «злейший его враг и ревностный гонитель, государственный контролёр в министерском ранге» Тертий («Терций») Иванович Филиппов, упорно и много вредивший писателю. Сцену их встречи в знаменательный день, когда православным положено «каяться друг перед другом во взаимно содеянных грехах и гнусностях» (478), Лесков взволнованно передавал сыну Андрею: «– Вы меня примете, Николай Семёнович? – спросил Филиппов. – Я принимаю всех, имеющих нужду говорить со мною. – Перечитал я Вас всего начисто, передумал многое и пришёл просить, если в силах, простить меня за всё сделанное Вам зло. И с этим, можешь себе представить, опускается передо мною на колени и снова говорит: – Просить так просить: простите! Как тут было не растеряться? А он стоит, вот где ты, на ковре, на коленях. Не поднимать же мне его по-царски. Опустился и я, чтобы сравнять положение. Так и стоим друг перед другом, два старика. А потом вдруг обнялись и расплакались… Может, это и смешно вышло, да ведь смешное часто и трогательно бывает <…> всё-таки лучше помириться, чем продолжать злобиться <…> Врагов у меня всюду много, а вот только один понял меня и пришёл утешить. Много ли даже в литературе-то найдётся лиц, перечитывающих меня в настоящее время, чтобы судить более правильно обо мне и прийти ко мне с миром?<…> Я очень взволнован его визитом и рад. По крайней мере кланяться будем на том свете» (478–479). В последние годы писатель страдал тяжёлым недугом сердца. Первый приступ болезни он испытал на лестнице суворинской типографии, где печаталось собрание его сочинений, в знаменательный день 16 августа 1889 года, когда Лесков узнал о цензурном аресте шестого тома его сочинений. С тех пор он не мог не думать о «великом шаге», постоянно ощущал «истому от дыхания недалеко ожидающей смерти», сжился с мыслью о ней. «Распряжки», как Лесков называл смерть, и «вывода из оглобель» он не страшился. Затронув вопрос о неизбежном, старался ободрить и близкого человека. «Может быть, так легко выпряжешься, что и не заметишь, куда оглобли свалятся» (468), – писал он сестре Геннадии. Склонность «заглядывать за край того видимого пространства, которое мы уже достаточно исходили своими ногами» Лесков всё чаще обнаруживал во многих беседах и письмах последних лет. Писатель имел «ясную веру в нескончаемость жизни». «Но, – писал Лесков, – как ни изучай теорию, а на практике-то всё-таки это случится впервые и доведётся исполнить “кое-как”, так как будет это “дело внове”» (468). Болезнь Лескова как будто отпустила, и 13 февраля 1895 года, в Чистый понедельник, на первой неделе Великого поста, писатель посетил выставку картин художников-передвижников в залах Академии художеств. Здесь был помещён его портрет кисти В.А. Серова. Во время работы художника Лесков с радостью и шутливой гордостью делился впечатлениями: «Я возвышаюсь до чрезвычайности! Был у меня Третьяков и просил меня, чтобы я дал списать с себя портрет, для чего из Москвы прибыл и художник Валентин Александрович Серов, сын знаменитого композитора Александра Николаевича Серова. Сделаны два сеанса, и портрет, кажется, будет превосходный» (11, 579). Однако на выставке портрет смутил писателя, произвёл на него тягостное впечатление: изображение было помещено в тёмную раму, которая показалась Лескову почти траурной. Чтобы развеять мрачные мысли и предчувствия, он морозным днём отправился на прогулку в Таврический сад – в любимую свою «Тавриду». С удовольствием вдыхал полной грудью свежий воздух – и простудил лёгкие. «Непростительная неосторожность», – сказал впоследствии доктор. 21 февраля (5 марта) 1895 года в 1 час 20 минут сын Андрей нашёл Лескова бездыханным. Писатель скончался во сне, «отрешился от тела скоро и просто». В православном чине отпевания есть слова о безобразии смерти: «Плачу и рыдаю, егда помышляю смерть и виждуво гробе лежащую по образу Божию созданную нашу красоту безобразною, бесславною, не имущею вида». Лицо же Лескова, по воспоминаниям современников, приняло самое лучшее выражение, какое у него было при жизни: выражение вдумчивого покоя и примирения. Исполнилось христианское моление о «мирной и непостыдной кончине живота нашего». В «Посмертной просьбе» Лесков просил похоронить его «самым скромным и дешёвым порядком», «по самому низшему, последнему разряду»; не устраивать церемоний и не произносить никаких речей; не ставить на могиле «никакого иного памятника, кроме обыкновенного, простого деревянного креста. Если крест этот обветшает и найдётся человек, который захочет заменить его новым, пусть он это сделает и примет мою признательность за память. Если же такого доброхота не будет, значит, и прошло время помнить о моей могиле» (492). Ранее – в своём «критическом этюде» «Карикатурный идеал»– Лесков замечал, что как-то «не по-русски» придавливать могилу «каменным памятником»: «скромному и истинно святому чувству нашего народа глубоко противно кичливое стремление к надмогильной монументальности с дутыми эпитафиями, всегда более или менее неудачными и неприятными для христианского чувства. Если такая претенциозность иногда и встречается у простолюдинов, то это встречается как чужеземный нанос – как порча, пробирающаяся в наш народ с Запада, – преимущественно от немцев, которые любят “возводить” монументы и высекать на них широковещательные надписи о деяниях и заслугах покойника. Наш же русский памятник, если то кому угодно знать – это дубовый крест с голубцом– и более ничего. Крест ставится на могиле в знак того, что здесь погребён христианин; а о делах его и значении не считают нужным писать и возвещать, потому что все наши дела – тлен и суета.<…>русских простолюдинов камнями не прессуют, а “означают”, – заметьте, не украшают, а только “означают” крестом. А где от этого отступают, там, значит, отступают уже от своего доброго родительского обычая, о котором весьма позволительно пожалеть. Скромный обычай этот так хорош, что духовенству стоит порадеть о его сохранении в простом, добром народе, где он ещё держится; а не то, чтобы самим научать простолюдинов заводить на “Божией ниве” чужеземную, суетную монументальность над прахом» (10, 214–215) . В заключительном пункте своего завещания Лесков писал: «прошу затем прощения у всех, кого я оскорбил, огорчил или кому был неприятен, и сам от всей душипрощаю всем всё, что ими сделано мне неприятного, по недостатку любви или по убеждению, что оказанием вреда мне была приносима служба Богу, в Коего и я верю и Которому я старался служить в духе и истине, поборая в себе страх перед людьми и укрепляя себя любовью по слову Господа моего Иисуса Христа» (493). На письменном столе Николая Семёновича остался Новый Завет, раскрытый на словах послания Апостола Павла: «Знаем, что когда земной наш дом, эта хижина, разрушится, мы имеем от Бога жилище на небесах, дом нерукотворный, вечный…» Список литературы [i] Цит. по: Лесков А.Н. Жизнь Николая Лескова: по его личным, семейным и несемейным записям и памятям: В 2 т. – М.: Худож. лит., 1984. – Т. 2. – С. 385. Далее ссылки на это издание приводятся в тексте с указанием страниц. [ii] Соловьёв В.С. Н.С. Лесков // Неделя. – 1895. – 26 февраля (№ 9) – С. 282. [iii] Лесков Н.С. Собр. соч.: В 11 т. – М.: ГИХЛ, 1956–1958. – Т. 11. – С. 385. Далее ссылки на это издание приводятся в тексте с обозначением тома и страниц арабскими цифрами. [iv] Лихачёв Д.С. Слово о Лескове // Литературное наследство: Неизданный Лесков. – Т. 101: В 2 кн. – М.: Наследие, 1997. – Кн. 1. – С. 15–16. [v] Меньшиков М.О. Литературные характеристики. Н.С. Лесков // Меньшиков М.О. Критические очерки. Т. 2.–СПб., 1902. –С. 478–483. https://culturolog.ru/content/view/4541/81/ Музыка Сергея Рахманинова как источник силы и стойкости для русского человека Искусство: культура в фокусе - Музыка Thu, 26 Mar 2026 22:07:39 +0400 Музыка Сергея Рахманинова как источник силы и стойкости для русского человека В годы моей юности из окон нашей «сталинки» с высокими прохладными потолками, украшенными лепниной, звучала чаще всего «Элегия» Сергея Васильевича Рахманинова. Студенткой я с удовольствием входила, как в море, чувствуя манящую и чуть пугающую своей скрытой мощью ласку прибоя и предвкушая захватывающие ощущения, в полноводную стихию его музыки. Эта пьеса для фортепиано до сих пор представляется мне единственно подходящим, живым сопровождением к воспоминаниям о тех солнечных, жарких летах времён взросления. Из всех композиторов, произведения которых мне посчастливилось играть, я всегда более всех выделяла Баха и Рахманинова. Но сегодня не о Бахе, а о нашем, русском, о том, что напитало наши корни и взрастило будущие сильные, пусть и порой мятущиеся в поисках смысла, души. Музыка Рахманинова — страстная, неистовая, широкая, глубоко духовная и первобытно-чувственная одновременно, полная богатейших гармоний, поражает мощностью, потрясает силой катарсиса, разливается по душе, высоко- и утончённо-русская… Это музыка-икона, с не по-древнему яркими цветами и с тонко пронизывающей слои видимой красоты духовностью. Есть в ней и недосказанная музыкальными многоточиями боль любовных страданий купринской глубины. Есть и философия смиренного принятия. И множество взлётов надежд юного сердца влюбленного — в человека, в Родину, в жизнь. В гостиной с фортепиано, в центре стола летом стояло большое блюдо черешни, вымытой холодной водой. Я тогда неизменно-исступлённо, не покладая рук (в буквальном смысле) работала над Рахманиновым и почти причисляла его к лику святых, но не благоговея чопорно, а улыбаясь — что было довольно мудро для моих лет — этому примеру великолепия природы человека. Ведь природа эта и заключена в постоянном и верном балансе между возвышенностью духа — и любовью к простым земным красотам и радостям. Сергей Васильевич любил свой парк в Ивановке Тамбовской губернии, где он прожил много лет, в нём росли различные ягоды, в том числе и черешня. Было бы правильнее назвать парк садом — такое изобилие плодоносящих фруктовых деревьев и кустарников произрастало там, с любовью посаженных поколениями его династии. Рахманинов очень любил гулять по его краснокирпичной аллее и тропинкам. Парковая черешня, точнее, соус из неё, вместе с творогом и блинами, составлял одно из любимейших блюд композитора. Тогда, в юности, я впервые почувствовала его душу настоящего русского интеллигента: доброго, щедрого, понимающего, всегда остающегося сильным и благородным, несмотря ни на какие испытания и страдания. Находясь в чужом краю, он писал: «Лишившись родины, я потерял самого себя…». И наверно, моя «унисонная» его музыке эмоциональность, камертоновая чувствительность к происходящему и довольно мятежный характер помогали мне неплохо исполнять его произведения. А ещё — для того, чтобы «брать» эти могучие, богатые, многозвучные аккорды, требуется передача энергетических импульсов души — прямо в мышцы предплечий и кистей, и поэтому желательно, чтобы они были не тщедушны. Такова физиологическая специфика фортепианной музыки Рахманинова. Необходимый размах у меня, удачно одарённой высоким ростом, тоже есть. Первая часть «Элегии» повествует слушателям о неясных мечтах и надеждах, нежно и широко раскатывая глубокие звуки по всем регистрам инструмента. Как будто пробуя и все «регистры» души слушающего. Но звучит там, что довольно неожиданно, и мудрость, полученная через боль потерь. Как удивительно, что писал эту пьесу совсем молодой человек! Духовное наполнение произведения просто невероятно. Сколько воздуха для полёта воспарившего духа! Вторая часть начинается как светлый, романтичный рассказ. Но уже вскоре он превращается в страстное буйство эмоций. И этим напоминает волнующееся море. Или это волны рефлексии русской души, ищущей правду и смыслы? Последняя часть возвращает к принятию и боли, и несовершенства, в ней даже как будто «прощение» несостоявшейся мечты, которая продолжает напоминать о себе, напевая свою тему в нижнем регистре. Последние волнения: вздохи аккордов и накатывающие волны арпеджио, будто отзвуки неизбывной тоски... Однако смирение осиливает всё: и даже разочарование любви, вынужденной мириться с условностями общества, как было и в жизни композитора. Но человек непобедим: завершение — громкий каскад звуков как демонстрация мощи духа (а сдержанный отзвук смирения здесь даже сродни героизму) и благородной мужественности, присущей самому Рахманинову, и всех самых красивых чувств и верований человека. Они всё-таки берут верх, в виде восходящих перед последним каскадом, «взбирающихся» наверх нот. Они как бы дотягиваются до самых высот духа. Они и побеждают боль потерь, страхи и тревоги. Хотя композитор написал эту пьесу задолго до эмиграции, в ней — предчувствие, что очень характерно для многих великих художников. В музыке он, я уверена, передал именно предощущение тоски человека, позже покинувшего Родину и вынужденного проживать жизнь вдалеке от неё. От той земли, ментальности и духовности, которую он, как никто другой, так понимал и ценил. О которой, находясь далеко за пределами её, ты никому не можешь рассказать, передать её ощущение, а можешь только поставить пластинку с «Элегией» или сесть и играть, заливаясь слезами. *** О золотом сердце этого человека знали многие. Ведь список талантов, составивших гордость культурного наследия человечества, которым Рахманинов помог практически — поддержал материально — довольно длинен. В этом списке и Куприн, и Бальмонт, и Бунин, и Глазунов... Помогал он и профессорам Московской консерватории, выхлопотав необходимый договор. Говорили, что в 20-е, голодные годы, он «накормил пол-Москвы». И всё это — находясь вне России! И до отъезда из СССР музыкант давал благотворительные выступления в пользу учащейся молодёжи, больниц, школ. Во время Первой мировой войны композитор регулярно концертировал в помощь армии, посылая средства на лечение раненых и нужды беженцев. То есть, на самые человеческие и человечные цели. Сердце его, кажется, было таким же огромным и неохватным, как и его музыка.  У нас, современных почитателей таланта Рахманинова, есть благодарственные письма-свидетельства, показывающие, что помощь этого человека спасала жизнь бедствующей российской интеллигенции в период после революции и позже. Вот только некоторые из авторов писем — из тех, кому он помог в буквальном смысле не умереть с голода: композитор Глазунов, Гнесина — основатель учебных заведений имени Гнесиных, члены правления Союза писателей, коллектив музыкантов Москвы, которые к своему письму приложили кантату Р. М. Глиэра в честь их спасителя… Это и коллектив хора Мариинского театра, и Станиславский с Немировичем-Данченко… Поддержка соотечественников не прекращалась и в нелёгкие для самого композитора времена. Рахманинов старался не отменять концерты даже когда был нездоров, ведь доходы от продажи билетов не только кормили его семью, но и были средством к существованию многих людей, причём, и знакомых, и не знакомых ему лично. Так что мы можем быть благодарны Сергею Васильевичу не только за то, что он обогатил русскую и мировую культуру собственным вкладом, но и пронёс над пропастью забвения красоту многих талантов, не дал им пропасть или не развиться должно. С началом страшных для нашей Родины времён Великой Отечественной композитор работал на износ: ездил с концертами по всему США, в Канаду. А ему тогда было под 70… Доходы от турне, что составляли многие десятки тысяч долларов (в те времена это были деньги гораздо бóльшие, чем сейчас), перечислялись в фонд помощи Советскому Союзу. Рахманинов регулярно посылал чеки генконсулу СССР, передавал дары через советскую организацию Всесоюзное Общество культурной связи с заграницей. К помощи он прикладывал такие записки: «Это единственный путь, каким я могу выразить моё сочувствие страданиям народа моей родной земли», «От одного из русских — посильная помощь русскому народу в борьбе с врагом. Хочу верить, верю в полную победу!» В середине войны, после Сталинградской битвы, он решил ехать с концертами в Советский Союз, к тому же, получив одобрение и визу лично от Сталина. Но смерть унесла мечты о возвращении. Иначе, чем гражданский подвиг, поступки Рахманинова — нашего и мирового, без сомнений, гения — не назвать. Известный пианист Иосиф Гофман писал: «Рахманинов был создан из стали и золота: сталь в его руках, золото — в сердце. Не могу без слёз думать о нём. Я не только преклонялся перед великим артистом, но любил в нём человека». *** Возвращаюсь мыслями в Россию задолго до той войны, в период кануна великих потрясений, — когда поместье в Ивановке будет разграблено и разорено «революцией», а Рахманинов, полный растерянности и боли, решит покинуть страну… За год до этого он ездил на лечение на Кавказ. К великим рукам непревзойдённого пианиста подступала подагра, и он поехал спасать их, ведь руки — вся его жизнь. Те, возможно, последние благословенные недели ненадолго отвлекли композитора, предчувствующего плохое, от тяжёлых мыслей. Будучи на отдыхе в Ессентуках, потрясшие весь мир своими шедеврами русские — Сергей Рахманинов и Фёдор Шаляпин — близкие друзья, с удовольствием поедали любимые Сергеем Васильевичем блинчики с творогом и черешневой подливой. «Рахманиновские блинчики» тогда стали знаменитыми в той местности. Кстати, сейчас в кафе и ресторанах в Ессентуках их подают опять. Даже в переписке они с восторгом вспоминали это блюдо. Позже, в эмиграции, Рахманинов пытался заказывать блинчики с творогом и черешневым вареньем в кафе в Америке — да, там готовили что-то отдалённо подобное, но это было уже совсем не то... Тёплые, жаркие дни «зенита» лета для меня всегда звучат «Элегией», и тогда так хочется уехать, убежать далеко в луга и поля России, упасть в травы и упиваться ароматами земли, которая взращивала таких невероятно красивых духом людей, как Сергей Васильевич. https://culturolog.ru/content/view/4540/95/ Что наполняет литературу? Каковы законы ее развития? Что отличает большую литературу? Чем объясняется сегодняшнее состояние литературного пространства? Слово (язык и литература) - Пространство смыслов Thu, 12 Mar 2026 21:55:06 +0400 Что наполняет литературу? Каковы законы ее развития? Что отличает большую литературу? Чем объясняется сегодняшнее состояние литературного пространства?  Есть такая популярная формула, определяющая литературу как искусство слова. Существуют разные виды искусства, каждое из которых использует свой материал для создания художественного высказывания: живопись — краски, искусство танца — элементы движения, а литература — средства языка. Технически это справедливо, и определение не лжёт. Просто оно не говорит всей правды. Согласно другому определению под литературой понимают некоторую совокупность произведений: например, все произведения, написанные на русском языке, — это русская литература; все произведения, созданные в Средние века — средневековая литература; материалы, написанные по какому-то вопросу — литература, скажем, по физике твёрдых тел. Нормой любого научного исследования является создание соответствующего раздела; он так и называется «Литература» и содержит перечисление использованных или рекомендуемых автором книг. Определение литературы через массив написанного является рабочим, но и оно не раскрывает ситуацию полностью. Вот вам вопрос: можно ли считать тексты, не упомянутые никем в разделе «Литература», тоже литературой? А ведь таких текстов великое множество. Не всякий текст будет произведением. Понятие произведения предполагает, что некий результат употребления слов подлежит рассмотрению в качестве отдельной единицы творчества. Нечто произвели и оно является законченным продуктом труда (в данном случае литературного). А какие-то случайные записи, например, список того, что надо купить, или договор на выполнение работ, хотя и обладают смыслом и даже высокой важностью для конкретных людей, принадлежа к разряду текстов, в число произведений не входят. Однако граница литературы весьма проницаема. На полках библиотек и книжных магазинов легко встретить сборники писем, которые писались в частном порядке — их авторы и не подозревали, что написанное прочтёт кто-то, помимо адресата. Там же попадаются изданные записные книжки и подлинные дневники — те записи, которые велись для собственных интеллектуальных нужд. Конечно, полно дневников, написанных именно как художественное произведение, с ориентацией на будущую широкую аудиторию, но жанр держится другим устремлением — желанием прояснить всё для самого себя, проговорить откровенно наедине с собой важные для себя вещи. Где-то это стремление лишь имитируется, используется как литературный приём, где-то всё же присутствует в некоторой мере, а какие-то дневники и сейчас пишутся как сугубо внутренний текст. И всё же после смерти автора они могут превратиться в публичную книгу. Даже упомянутые выше функциональные документы, типа списка покупок или договора о сделке, имеют шанс стать частью корпуса текстов, охватываемых понятием литературы, если иных источников по данному языку, периоду или локации оказывается недостаточно. По ним иногда судят о том, когда впервые появилось какое-то слово или стало использоваться в определённом смысле, какие отношения тогда были между людьми, какая была у них культура. С другой стороны, огромное количество текстов, написанных именно как произведения, бесследно растворились во времени и никак не могут быть причислены к литературе. Физически текст может существовать — где-то в архиве лежит рукопись, в которую никто не заглядывал, или это — тетрадка на чердаке, затерянная среди всякого хлама, или — файл на жестком диске, снятом со старого компьютера, но подобное существование исторически равно абсолютному отсутствию. Иное произведение нельзя посчитать и забытым — если автор жив и прекрасно его помнит. Возможно, он даже посылал его в различные издательства и журналы. Вполне вероятно, оно прямо сейчас висит в интернете и, в принципе, в любой момент его могут прочесть, но при этом к литературе оно отношения не имеет. И это даже не вопрос качества: то, что произведение хорошо написано, не обеспечивает допуск в литературу. Справедливо и обратное: литература не застрахована от слабых произведений, ею накоплено немало литературного мусора. Литература — это не просто сами по себе произведения, это семантическое пространство, в котором находятся эти тексты. Такое пространство возникает в силу множественных обращений — в первую очередь, конечно, прочтений, но также обязательно и других практик, непременно сопутствующих чтению — обсуждения, комментирования, цитирования, рекомендаций. Причастность к литературе — не отсылка к статусу, а способность быть объектом всех этих действий. Произведение, не затронутое подобными действиями, внутри литературы не существует. Его как бы нет. Разница между бытием и небытием такого произведения несущественна. Довольно часто можно услышать обороты «литературная жизнь» или «литературный процесс». Они порождены этой динамикой, вшитой в наше восприятие литературы. В ней всегда должно что-нибудь происходить — выходить новые книги, возникать дискуссии и перебранки, критики должны перебирать национальные фонды, как Кощей золото в своих сундуках. Постоянно должно звучать: «вот это обязательно прочтите», «не вздумайте это читать», «ах, мы зря это читали, хвалили, превозносили», «Пушкин — вовсе не наше всё». Подобное кипение может быть громким, выплёскивающимся в средства массовой информации, а может быть тихим, академическим, ограничивающимся публикациями в рецензируемых научных журналах. Увеличивающийся перечень статей, упоминающих те или иные тексты, закрепляет их положение в литературе. В определённые периоды истории семантическое пространство литературы выглядит единым: то, что в нём задаёт тон, интересно всем. Обсуждаемые имена и произведения у всех на слуху, большинство их читало, а прочие знают, о чём речь. Это время большой литературы. Впрочем, большую литературу можно связать с маленькой аудиторией: если грамотных людей немного, довольно просто охватить их всех. При этом важным фактором, конечно, выступает интерес к чтению. Мало знать грамоту, надо хотеть читать и более того — обсуждать прочитанное, причём публично (как уже было сказано, без этого нет литературы). А такой интерес, возникнув сначала среди одной группы людей, обычно оказывается заразительным. Возникает мода на чтение, а потом — и на создание произведений. Литература резко расширяется, мотивируя людей учиться грамоте и вообще получать образование. Таким образом, большая литература исторически оказывается сопряжена с национальным подъёмом. Если в начале литературная жизнь вовлекает в себя лишь состоятельных людей, обладающих деньгами, чтобы приобретать дорогие книги, временем для досуга и навыками чтения, то впоследствии оказывается, что в процессы чтения и обсуждения вовлечены достаточно широкие массы, структура досуга видоизменяется — чтение забирает себе всё больше времени, отвоёвывая его у других занятий и сна, книги становятся дешевле, возникают иные способы доступа к литературе — в виде журналов, библиотек, публичных чтений. В конце концов, аудитория расширяется так, что заданный ею объём литературного пространства не позволяет охватить себя одному человеку. Эпоха большой литературы заканчивается. Место единого литературного процесса занимает множество малых, конкурирующих между собой за внимание читателя. Теперь можно быть читающим человеком и не знать произведений, объявленных программными и статусными где-то на другом конце литературы. Литература приобретает сетевой характер.  Такое состояние литературы несёт в себе значительные риски. Во-первых, она больше не связывается с состоянием общества — ни с интеллектуальным, ни с нравственным, ни с социальным. Ценность литературы снижается. Люди перестают осмысливать реальность через художественный текст. От этого страдают не только тексты, но и сама реальность, которая остаётся недоосмысленной. Её интерпретацией теперь занимается исключительно наука, которая по понятным причинам не может быть столь массовой, как литература. Множество людей остаётся без необходимого инструментария для обработки происходящего с ними и вокруг них. Во-вторых, снижается качество произведений. Статус бытия в литературе теперь может быть обеспечен каким-то одним из многих литературных дискурсов. Такой дискурс довольно просто организовать как своего рода междусобойчик, существующий за счёт активности заинтересованных лиц.  «Кукушка хвалит Петуха за то, что хвалит он Кукушку» — эта формула, подсмотренная Крыловым, за пределами большой литературы превратилась в непременный закон жизни. Уровень требований к качеству написанного в итоге неизбежно просел. В-третьих, падает мотивация к чтению. Если литература больше не учит жить, а её наполнение изобилует текстами сомнительного качества, то так ли уж много теряешь, проходя мимо текстов? Это пренебрежение чтением распространяется и на произведения, написанные раньше: поскольку современные книги могут быть проигнорированы, то, вероятно, это может быть отнесено к книгам вообще. Извлечение смысла из текста — навык, который необходимо выработать и поддерживать, а при отсутствии практики книга легко становится резервацией авторского вымысла, и как обратить её содержание своей интеллектуальной или нравственной пользе — не очень понятно. Вчерашние люди и ситуации, устаревший язык, выпавшие из обращения понятия только создают дополнительные барьеры, преодолевать которые у современного человека нет желания. Решить проблемы сетевой литературы (существующей в виде множественных дискурсов) могла бы качественная критика, которая в каждом дискурсе находила бы достойное внимания и выставляла его как бы на витрину — для интеллектуального обмена. Такие «подсвеченные» вещи становились бы заметны и «непосвящённым» — людям за пределами данного дискурса. Перекрёстное чтение (и обсуждение) достижений локальных дискурсов воссоздавало бы пространство национальной литературы. Однако такой критики нет, и понятно почему: критик из локального дискурса поневоле отказывается ангажированным. Он придерживается оценок и шаблонов, принятых в своей литературной компании. То, что и как он хвалит, отражает локальный литературный стандарт. Со стороны это может выглядеть неубедительно, непонятно и даже дико. С такой подачи никакого культурного обмена в масштабе общенационального смыслового поля не происходит. Внимание к литературе всё больше утрачивается. Оптимистический взгляд на проблему состоит в том, что со временем база читающих сократится настолько, что поддерживать многочисленные отдельные дискурсы будет просто некому. В результате они начнут отмирать и на выходе из этого процесса останется только один общий дискурс. А это — подходящее состояние для возникновения новой большой литературы и очередной моды на чтение. Начнётся новый виток на пути национальной культуры.