КУЛЬТУРОЛОГ - сайт о культуре вообще, современной культуре в частности, а также об отношениях между людьми, сообществах и мировоззрении людей. https://culturolog.ru https://culturolog.ru/images/M_images/joostina_rss.png https://culturolog.ru https://culturolog.ru/content/view/4555/31/ В галерее ARTSTORY (Москва) с 10 сентября по 1 ноября 2026 г. будет проходить выставка «Под стук колес». Новости - Лента новостей Sun, 06 Sep 2026 18:05:22 +0400 В галерее ARTSTORY (Москва) с 10 сентября по 1 ноября 2026 г.  будет проходить выставка «Под стук колес».  В центре внимания  —  поезда, пути и дороги. Посетители смогут сами решить, сосредоточиться ли им исключительно на эстетике поезда и всего, что сопровождает опыт его использования, или задуматься и задать себе множество вопросов, погрузившись в метафорические смыслы, в пространство для рефлексии, в рассуждения о невозможности сойти с выбранного пути, о пункте назначения и о конечности любой дороги.   «Под стук колес» — не столько рассказ о железной дороге, сколько размышление о движении, времени и пути. В работах художников железнодорожные пути становятся образом человеческого движения: они ведут вперед, расходятся, пересекаются, исчезают вдали. Строгая геометрия рельсов сочетается с живописной фактурой, следами краски и отражениями, поэтому реальный пейзаж постепенно превращается в эмоциональное пространство.  За магистральной для проекта темой поезда, не забудется и «картинка за окном» – среднерусский пейзаж. Экспозиция выстроена так, что зритель буквально ощутит движение и мелькание, смену пейзажа за окном. А после – передохнет на импровизированном вокзале, чтобы в атмосфере дорожной романтики, отправиться в купе куда-нибудь за мечтами.   https://culturolog.ru/content/view/4554/94/ Уильям Сидни Портер (1862–1910), известный под литературным псевдонимом О.Генри, – замечательный американский писатель-новеллист, один из самых любимых и читаемых у нас зарубежных авторов. Слово (язык и литература) - Мировая литература Sun, 06 Sep 2026 15:33:59 +0400 Уильям Сидни Портер (1862–1910), известный под литературным псевдонимом О.Генри, – замечательный американский писатель-новеллист, один из самых любимых и читаемых у нас зарубежных авторов. Его жизнь, полная загадок и тайн, ударов и подарков судьбы, падений и взлётов к вершинам славы, могла бы лечь в основу увлекательного приключенческого романа.  Бурный водоворот жизненных обстоятельств закручивался с невероятной силой. Аптекарь-фармацевт в захолустном городке штата Северная Каролина, техасский ковбой на Западе, счетовод, мелкий клерк-чертёжник в земельном управлении, художник-карикатурист, репортёр и редактор маленькой газеты, кассир в банке, беглец вне закона в Гондурасе, тюремный узник, журналист, писатель – всё это О.Генри. Не подсчитать, насколько огромен был накопленный им запас впечатлений и метких наблюдений. Неслучайно последний прижизненный сборник произведений писателя называется «Коловращение» (1910). Сюда также был включён рассказ «Коловращение жизни» (1903). В новелле «Искатели приключений» (1909), словно подытоживая свой жизненный и творческий путь, О. Генри говорил: «Это плавание без руля и компаса, где приходится самому быть и капитаном, и экипажем, и одному день и ночь бессменно стоять на вахте» [1]. Мастерство писателя в жанре короткого рассказа столь совершенно, что О. Генри называли даже «американским Чеховым» [2]. Вслед за Антоном Павловичем Чеховым (1860–1904), с которым О.Генри был почти ровесником, он мог бы сказать о себе: «Умею коротко говорить о длинных вещах». В полной мере он воплотил чеховский принцип «писать талантливо, т.е. коротко». Рассказы О. Генри также иллюстрируют знаменитую чеховскую мысль: «Краткость – сестра таланта». Крохотный рассказ объёмом всего в четыре страницы «Дары волхвов» (1905) принёс писателю поистине всемирную славу, сделал его известным во всей Америке, а затем и в целом мире. Читатели были очарованы и растроганы историей о молодожёнах, снимающих квартирку за восемь долларов в неделю, в обстановке которой «не то чтобы вопиющая нищета, но, скорее, красноречиво молчащая бедность» (1, 109). «Один доллар восемьдесят семь центов. Это было всё. Из них шестьдесят центов монетками по одному центу» (1, 109), – таков в рождественский Сочельник семейный бюджет молодой пары, несмотря на жесточайшую экономию и бережливость в ведении домашнего хозяйства. Героям пришлось пожертвовать самым ценным, что  было у каждого из них, чтобы преподнести друг другу на Рождество давно желанные подарки. Джим продал фамильные золотые часы, для того чтобы купить черепаховые гребни для роскошных волос жены. А Делла отрезала и продала волосы, чтобы подарить мужу платиновую цепочку для его карманных часов. Радостные ожидания героев и читателей, их надежды на традиционный рождественский счастливый конец («happy end» – хэппи-энд), казалось бы, обмануты. Но разочарование, состояние оцепенения, как у Джима: «в первую минуту немножко оторопел» (1, 112), – длится лишь мгновение. В парадоксальной игре смыслов писатель открывает смысл истинный, христианский, позволяющий оценить неожиданную развязку рассказа именно как счастливый конец. Пусть подарки, ради которых молодые супруги отказались от своих единственных сокровищ, в практическом применении оказались бесполезными. Зато герои доказали свою самоотверженную преданность, ещё раз подарили друг другу свои верные сердца и вместе с тем принесли в дар новорождённому Христу сокровища своих любящих душ. Подобно тому, как волхвы – древние восточные мудрецы-звездочёты, ведомые Вифлеемской звездой, предузнавшие Рождество Божественного Младенца, – поднесли Ему свои драгоценные дары: «И се, звезда, которую видели они на востоке, шла перед ними, как наконец пришла и остановилась над местом, где был Младенец. Увидев же звезду, они возрадовались радостью весьма великою, и, войдя в дом, увидели Младенца с Мариею, Матерью Его, и, пав, поклонились Ему; и, открыв сокровища свои, принесли Ему дары: золото, ладан и смирну» (Мф. 2: 9–11). Золото – как царю, ладан – как Богу, смирну (благовонную мастику для натирания тела) – как человеку, которому неизбежно суждено умереть. Финал рассказа О. Генри возвращает читателя к названию произведения. Писатель даёт своё, чуть ироничное – на современный лад, истолкование рождественской истории: «Волхвы, те, что принесли дары Младенцу в яслях, были, как известно, мудрые, удивительно мудрые люди. Они-то и завели моду делать рождественские подарки. И так как они были мудры, то и дары их были мудры, может быть, даже с оговорённым правом обмена в случае непригодности» (1, 112). Однако обмен или возврат в магазин подарков, оказавшихся непригодными для молодожёнов-героев рассказа, сделать, может быть, было бы можно; не вернуть только волосы и часы,  при помощи которых эти подарки были оплачены. С первых строк повествования речь идёт, казалось бы, о предметах «низких», сугубо бытовых: о житейской нужде, скрупулёзных – до последнего цента – подсчётах скудных денежных сумм. Но сюжет парадоксальным образом ведёт от материальных проблем к духовному возвышению молодых «немудрых» героев, которых О. Генри не просто сопоставляет с евангельскими волхвами, но даже возвышает над ними: «А я тут рассказал вам ничем не примечательную историю про двух глупых детей из восьмидолларовой квартирки, которые самым немудрым образом пожертвовали друг для друга своими величайшими сокровищами. Но да будет сказано в назидание мудрецам наших дней, что из всех дарителей эти двое были мудрейшими. Из всех, кто подносит и принимает дары, истинно мудры лишь подобные им. Везде и всюду. Они и есть волхвы» (1, 112). Открыто обращённое к читателю заключительное авторское слово делает его похожим на рождественскую проповедь. Это очень напоминает по смыслу и тону проповедническое слово православного батюшки в авторском пересказе в святочном рассказе Н.С. Лескова (1831–1895) «Зверь»  (1883): «Он заговорил о даре, который и нынче, как и “во время оно”, всякий бедняк может поднесть к яслям “Рожденного Отроча”, смелее и достойнее, чем поднесли злато, смирну и ливан волхвы древности. Дар наш – наше сердце, исправленное по Его учению. Старик говорил о любви, о прощенье, о долге каждого утешить друга и недруга “во имя Христово”... И думается мне, что слово его в тот час было убедительно... Все мы понимали, к чему оно клонит, все его слушали с особенным чувством, как бы моляся, чтобы это слово достигло до цели, и у многих из нас на ресницах дрожали хорошие слёзы...» [3] «Дары волхвов» О. Генри «достигли до цели» и до сих пор не перестают трогать сердца людей. Поделюсь ещё одним своим наблюдением, связанным с восприятием этого рассказа в современной России. Наши подростки – жертвы цифровизации – в большинстве своём вообще не читают художественную литературу или читают неохотно кое-что из школьной программы по принуждению, а некоторые – что греха таить! – при современном уровне образования даже не умеют связно читать или разбирают текст по слогам, подобно толстовскому Филипку. Но удивительное дело: все они хорошо знают и любят «Дары волхвов». Многие выпускники лицеев и школ в своих итоговых сочинениях приводят именно этот рассказ. Он настолько популярен, что «волосы и часы» стали, как говорят сейчас, «мемом» (от английского слова meme в значении узнаваемой единицы популярной культурной информации – идеи, образа, символа и т.д. Так, например, на Святки мне не раз доводилось видеть расклеенные по городу, даже на подъезде моего дома, объявления: «Покупаем ВОЛОСЫ и ЧАСЫ. Дорого».   Метаморфозы, выдумки, шутки, «сюрпризы и внезапности» переполняют неподражаемые новеллы О. Генри. Таковы, например, «Родственные души» (1904) и «Вождь краснокожих» (1907) – остроумные, яркие, эксцентричные. Они настолько динамичны, зрелищны, что были выбраны для экранизации в незабываемой и любимой зрителями всех поколений комедии советского режиссёра Леонида Гайдая «Деловые люди», снятой в 1962 году – к столетию О. Генри. Игра неожиданностями – один из излюбленных приёмов поэтики писателя – удерживает читательское внимание в постоянном напряжении. Искушённый читатель стремится предугадать развязку анекдотического происшествия, занимательной истории, но чаще всего ему это не удаётся. Писатель снова его переиграл, и остаётся только удивляться неистощимой авторской изобретательности в воссоздании обычных жизненных ситуаций, из которых О. Генри умеет извлечь необычное. В то же время занимательность вовсе не самоцель писателя. Ему удаётся  лаконично выразить глубочайшие мысли особыми средствами художественной выразительности – чаще всего при помощи говорящих деталей с их многозначностью, смысловой ёмкостью, уводящей в подтекст произведения. Таков, например, замечательный рассказ «Фараон и хорал» (1904). Оригинальное название на английском языке «The Cop and the Anthem» переводи­лось на русский по-разному. Впервые: «Полицейский и антифон» в книге «О. Генри. Рассказы» (Петроград; Москва, 1923). Именование полицейского (policeman, police officer) на английском сленге «the Cop» – коп. Реже в этом значении употребляется «Pharaoh» – фараон. «Anthem» в переводе на русский язык – гимн, торжественная песнь, церковный хорал. Антифон – богослужебное пение. Словечко «коп» благодаря англо-американским фильмам сейчас настолько хорошо известно, что вариант перевода заглавия «Коп и хорал» ни у кого не вызвал бы вопросов, тем более, что в оригинале рассказа слово «Pharaoh» не встречается. Уже на уровне заглавия проявилась парадоксальность как общая жанровая черта коротких рассказов О. Генри с их динамикой, внезапными сюжетными поворотами, непредвиденными развязками. Столкнулись два стиля: низкий и высокий, разговорный сленг, жаргон и приподнятая речь; соединились разноплановые понятия: социально-приземлённое и церковно-возвышенное. Главный герой рассказа – бездомный бродяга Сопи, обитатель ночлежек, завсегда­тай тюремных камер. Первой морозной ночью перед лицом надвигающейся зимы он преднамеренно пытается снова угодить в каземат: «Уже несколько лет гостеприимная тюрьма на Острове служила ему зимней квартирой» (1, 134). В традиционном понимании жанра «Фараон и хорал» не является святочным рассказом. Время действия – предсвятки, если можно так сказать, то есть преддверие Рождества и Нового года – пора не менее счастливая, обычно заполненная приятными хлопотами в ожидании любимых празднеств, связанных с неистребимыми надеждами на грядущие перемены к лучшему, на обновление жизни, на чудо. Сказочная атмосфера также вторгается в повествование о заурядном нью-йоркском бродяге. Оказывается, волшебные силы не отвернулись и от социально отверженного изгоя.  Чудесным образом они посылают бесприютному бедняку свои знаки, чтобы уберечь его от риска насмерть замёрзнуть на улице: «Жёлтый лист <в оригинале: «a dead leaf» – мёртвый лист, то есть знак смерти. – А. Н.-С.> упал на колени Сопи. То была визитная карточка Деда Мороза; этот старик добр к постоянным обитателям Мэдисон-сквера и честно предупреждает их о своём близком приходе. На перекрёстке четырёх улиц он вручает свои карточки Северному ветру, швейцару гостиницы “Под открытым небом”, чтобы постояльцы её приготовились» (1, 134). Дух зимней сказочности, подобно персонифицированному Северному ветру, мгновенно улетучивается, когда писатель уже без прикрас рисует суровую правду жизни. Одновременно О. Генри иронизирует по поводу пресловутой американской мечты о быстром преуспевании в стране возможностей. Однако возможности эти у каждого слишком разные, и слишком велик разительный контраст между мечтами бедняков и планами тех, кто реализовал свою цель обогатиться во что бы то ни стало любыми, даже преступными, путями. В ряде новелл О. Генри показал, что респектабельные буржуа ничем не лучше обыкновенных грабителей, гангстеров, бандитов с большой дороги. Так, в рассказе  «Дороги, которые мы выбираем» («The Roads We Take», 1904) безжалостный разбойник, убийца, грабитель поездов на диком Западе Акула Додсон и преуспевающий глава маклерской конторы «Додсон и Деккер» с Уолл-стрит – финансового центра Нью-Йорка – это всё та же акула, кровожадный и отвратительный хищник. Это один и тот же персонаж, одно и то же лицо с неизменным выражением: «оно выражало холодную жестокость и неумолимую алчность» (4, 334). Правда, бывший бандит по кличке Акула, а ныне владелец коммерческой фирмы мистер Додсон теперь старается скрыть под маской благопристойности свою злодейскую сущность. Однако она поневоле проглядывает из-под лицемерной личины: «Душа этого человека проглянула на минуту, как выглядывает иногда лицо злодея из окна почтенного буржуазного дома» (4, 334). «Все вы считаетесь достойными гражданами, а сами только и глядите, как бы заграбастать побольше, не давая взамен ни шиша. Не будь вас, разве существовали бы в нашей стране биржевики, перехватчики чужих телеграмм, шантажисты, продавцы несуществующих шахт, устроители фальшивых лотерей? Не будь вас, эти социальные язвы исчезли бы сами собой», – так О. Генри устами героя своей новеллы «Стриженый волк» (1908) обличает омерзительных, наглых, лицемерных дельцов, прикидывающихся почтенными добропорядочными гражданами. Но вернёмся к бесприютному герою рассказа «Фараон и хорал»: «Зимние планы Сопи не были особенно честолюбивы. Он не мечтал ни о небе юга, ни о поездке на яхте по Средиземному морю со стоянкой в Неаполитан­ском заливе. Трёх месяцев заключения на Острове – вот чего жаждала его душа. Три месяца верного крова и обеспеченной еды <…> – для Сопи это был поистине предел желаний. <…> Как его более счастливые сограждане покупали себе билеты во Флориду или на Ривьеру, так и Сопи делал несложные приготовления к ежегодному паломничеству на Остров. И теперь время для этого наступило» (1, 134). Но даже и такое желание, которое назвать мечтой язык не поворачивается, не сразу достижимо для нищего. Трагикомично выглядят ситуации намеренного мелкого нарушения закона на глазах у полисменов с единственной целью – угодить в тюрьму. После нескольких неудачных попыток, при которых блюстители порядка не  обращали на Сопи никакого внимания, он почти отчаялся:  «Арест стал казаться ему радужной мечтой, Остров – далёким миражом» (1, 135). Насколько чудовищной, людоедской должна быть социальная система в так называемой свободной стране, чтобы лишение свободы было «радужной мечтой» бедняка! Однако и для него намечается выход из тупика – возможность истинного возрождения. Неожиданно герой рассказа слышит звуки церковного органа в пустынном ночном переулке: «органист остался у своего инструмента, чтобы проиграть воскресный хорал» (1, 136). Торжествующая мелодия воскресного хорала призывает погибающую душу к воскресению: «Под влиянием музыки, лившейся из старой церкви, в душе Сопи произошла внезапная и чудесная перемена» (1, 137). Мотив чудесного связан уже не со сказочностью, а с реальными обстоятель­ствами. Это не заоблачные воздушные замки, а желание обычной, нормальной, человеческой жизни и решимость в стремлении обрести её вновь: «хорал, который играл органист, приковал Сопи к чугунной решётке, потому что он много раз слышал его раньше – в те дни, когда в его жизни были такие вещи, как матери, розы, смелые планы, друзья, и чистые мысли, и чистые воротнички. <…> Он с ужасом увидел бездну, в которую упал, увидел позорные дни, недостойные желания, умершие надежды, загубленные способности и низменные побуждения, из которых слагалась его жизнь. И сердце его забилось в унисон с этим новым настроением. Он внезапно ощутил в себе силы для борьбы со злодейкой-судьбой. Он выкарабкается из грязи, он опять станет человеком, он победит зло, которое сделало его своим пленником. Время ещё не ушло, он сравнительно молод. Он воскресит в себе прежние честолюбивые мечты и энергично возьмётся за их осуществление. Торжественные, но сладостные звуки органа произвели в нём переворот. <…> Он хочет быть человеком. Он…» (1, 137). И тут вдруг внутренняя речь внезапно и резко обрывается на полуслове: «Сопи почувствовал, как чья-то рука опустилась на его плечо. Он быстро оглянулся и увидел перед собой широкое лицо полисмена. –  Что вы тут делаете? – спросил полисмен. – Ничего, – ответил Сопи. – Тогда пойдём, – сказал полисмен. На Остров, три месяца, – постановил на следующее утро судья» (1, 137). Духовное озарение угасло. Музыка в душе стихла. Мечта  истинная – не о тюрьме для зимовки, а о возрождении в новую жизнь, – оказалась  радужным мыльным пузырём. Неслучайно имя, или скорее уличное прозвище, Soapy, которое носит герой рассказа, переводится как «мыльный». Никчёмным мыльным пузырём в античеловеческом государстве оказывается и сам человек, очутившийся в безысходной жизненной ситуации и не сумевший выкарабкаться из неё. Этот мыльный пузырь лопнул под тяжёлой рукой полисмена, решившего отправить за решётку подозрительного голодранца ни за что ни про что, просто так, когда Сопи меньше всего этого желал. Первоначальная «мечта» героя исполнена. Но хэппи-энд здесь мнимый. Намёк на несбыточность настоящей мечты, предваряющий драматическую развязку, можно было заметить в красноречивой художественной детали, дважды повторяемой писателем: «до ушей Сопи донеслись сладкие звуки музыки, и он застыл, прижавшись к завиткам чугунной решётки»; «хорал, который играл органист, приковал Сопи к чугунной решётке» (1, 136). Чугунная решётка (в оригинале «iron fence») церковной ограды обернулась для горемыки тюремной решёткой. «Iron» в переводе на русский язык имеет не только прямое значение – железо, сталь, чугун, чёрный металл, но и переносное – оковы, кандалы. «Fence» – забор, изгородь, ограда, заграждение. Герой, решившийся начать всё заново, не имеет никаких шансов выбиться из нищеты к нормальной жизни. Сопи пойман в ловушку.  Для него поставлено непреодолимое социальное заграждение, закрыты все пути, кроме застенка. Добродушно-шутливый тон повествования не может скрыть боли, горечи и сострадания. В рассказе ясно выразились социальные симпатии автора, убеждённого в несправедливости государственной системы, обрекающей на страдания массы внутренне чистых людей, не желающих идти против Бога и совести, и защищающей тех, кто ворует миллионами, наживает свои состояния грабежами и убийствами. О.Генри вполне удостоверился в том, что в Америке материальное благополучие и безумная роскошь одних зиждется на нищете и горе множества других.  «Фараон и хорал», как и «Дары волхвов», входит в состав цикла нью-йоркских рассказов «Четыре миллиона» (1906). В предисловии к первому изданию О. Генри объяснил выбор заглавия и тематическую специфику этого сборника: «Не так давно один выдумщик заявил, что в Нью-Йорке имеется не более четырёхсот человек, достойных внимания. Но отыскался другой человек – он занимается переписью населения в Нью-Йорке, – и его более мудрый подсчёт помог нам найти название для этого сборника: “Четыре миллиона”» (1, 189). Четыреста человек – это так называемая элита, богатейшая верхушка общества. Все остальные четыре миллиона – такова была численность населения Нью-Йорка к тому времени – рядовые американцы, разделённые социальной и имущественной пропастью с хозяевами жизни и денег.  Изображая вопиющее социальное неравенство, О. Генри обличал «абсурдность системы, при которой ужасающая бедность была источником огромных фантастических богатств и при которой богатые стали рабами своих богатств и потеряли всё человеческое. Для О. Генри они были чудовищами, которые вытягивали капиталы из бедных, которым они платили крохи, едва достаточные, чтобы прокормиться и помогать богатым делать свои миллионы» [4], – справедливо отмечалось в статье к столетию писателя. Не эти забравшиеся на вершины власти толстосумы, а самые  обычные люди оказались в фокусе пристального писательского внимания О. Генри, стали героями его произведений. «Он поэт четырёх миллионов» [5], – образно отозвался об О. Генри Корней Чуковский (1882–1969), явившийся одним из первых переводчиков и популяризаторов творчества американского писателя в нашей стране. Сверхъестественная наблюдательность позволила О. Генри чутко уловить искру Божию – живую человеческую душу, тянущуюся от мрака к свету, каким бы трудным ни был этот путь, – в каждом из его неприметных, на первый взгляд, ничем не выдающихся героев; прочертить линии их судеб. Рассказ, открывающий сборник, так и называется – «Линии судьбы» (1903). В оригинале: «Tobin’s Palm» («Ладонь Тобина»). Но не шарлатанке-гадалке прорицать за десять центов по линиям на ладонях бедняков их судьбы, потому как, подмечает О.Генри, «иной судьбы на ладошке не прочтёшь, кроме той, какую отпечатала тебе рукоятка кирки» (1, 108). Писатель сам выступает как «посланец судьбы» для простого человека: «моя профессия называется литературой. Я брожу по ночам, выслеживаю чудачества в людях и истину в Небесах» (1, 108). Порой Небесная истина проявляет себя как настоящее чудо. Не мистическое или сказочное, а вполне реальное, возможное, выполнимое и объяснимое, как,  например, рукотворное чудо в рассказе «Последний лист» (1905). Старый художник, вечно мечтавший создать шедевр, в ненастную осеннюю ночь под проливным дождём нарисовал зелёный листок плюща на окне умирающей девушки по имени Джонси, чтобы вселить в неё волю к жизни. От соседки старик узнал о болезненной фантазии Джонси: «Я хочу видеть, как упадёт последний лист. Тогда умру и я» (1, 260). Когда девушка поправилась, подруга открыла ей тайну чудесного выздоровления: «Посмотри в окно, дорогая, на последний лист плюща. Тебя не удивляло, что он не дрожит и не шевелится от ветра? Да, милая, это и есть шедевр Бермана – он написал его в ту ночь, когда слетел последний лист» (1, 262). Иногда чудо вызвано удачным стечением обстоятельств, как в новелле «Третий ингредиент» (1908), где бедная художница-миниатюристка, такая же маленькая и хрупкая, как её миниатюры, устав бороться с судьбой, бросилась с палубы в воду, но была спасена молодым незнакомцем с удивительно добрым лицом. «Когда чувствуешь себя усталой, или несчастной, или во всём разуверишься, доброта важнее всего», – афористически утверждает писатель устами своей «миниатюрной миниатюристки». В большинстве своём герои рассказов О. Генри, несмотря на усердный труд, постоянно балансируют на грани нищеты и вынуждены прикладывать усилия для простого физического выживания, преодолевая превратности судьбы. «Судьба швыряет тебя из стороны в сторону, как кусок пробки в вине, откупоренном официантом, которому ты не дал на чай», – замечал писатель в рассказе «Один час полной жизни» (1904). В оригинале: «The complete life of John Hoprins» («Полная жизнь Джона Хопкинса»). Но даже в таких условиях скромные труженики умудряются сохранять чувство человеческого достоинства, силу воли, стремление к добру. Такова, например, героиня рассказа «Горящий светильник» (1906) Нэнси – продавщица в магазине роскошных вещей, получающая нищенскую плату в размере восьми долларов в неделю. Девушка приехала в Нью-Йорк из маленького городка, потому что родители не смогли прокормить её. Как говорит приятельница Нэнси гладильщица Лу, чей каторжный труд в прачечной оплачивается на десять долларов выше, её подруге нравится «голодать и важничать» (1, 192). В модном магазине Нэнси «окружали красивые вещи, дышавшие утончённым вкусом. Если вокруг вас роскошь, она принадлежит вам, кто бы за неё ни платил – вы или другие» (1, 192–193), – афористически заключает О. Генри. Несмотря на скудное жалование, девушка изо всех сил старается создать видимость благополучия, не допустить оплошности, показать себя с наилучшей стороны: «Нэнси не кутается в меха от резкого весеннего ветра, но свой короткий суконный жакет она носит с таким шиком, как будто это каракулевое манто. Её лицо, её глаза, о безжалостный охотник за типами, хранят выражение, типичное для продавщицы: безмолвное, презрительное негодование попранной женственности, горькое обещание грядущей мести. Это выражение не исчезает, даже когда она весело смеётся. То же выражение можно увидеть в глазах русских крестьян, и те из нас, кто доживёт, узрят его на лице архангела Гавриила, когда он затрубит последний сбор» (1, 191). Название  «Горящий светильник» («The Trimmed Lamp»), послужившее также заглавием сборника рассказов О. Генри (1907), куда вошли такие маленькие шедевры, как «Русские соболя», «Пурпурное платье», «Последний лист» и другие, вызывает ассоциацию с евангельской притчей о мудрых девах, которые всегда держали свои светильники наготове, полностью заправленными лампадным маслом, чтобы в предназначенный час встретить грядущего жениха (ср. Мф. 25: 1–10). Героиня рассказа О. Генри – потенциальная невеста, подобная одной из таких мудрых дев: «Её заправленный светильник не угасал, и она готова была принять жениха, когда бы он ни пришёл» (1, 196). Нэнси заражена повальной инфекцией, поразившей большинство неимущих провинциалок из захолустья, наводнивших большие города. Эта заразная болезнь незамужних девушек –  иллюзорная мечта найти богатого жениха, лучше всего – миллионера. В безжалостном мире каменных джунглей-небоскрёбов Нэнси ощущает себя охотницей: «Она шла по следу великой неведомой “добычи”, поддерживая свои силы чёрствым хлебом и всё туже затягивая пояс» (1, 194). Многих состоятельных мужчин привлекают «поддельный светский тон Нэнси и её неподдельная изящная красота» (1, 193). Один из них даже делает официальное предложение руки и сердца, но получает отказ. Требование Нэнси к будущему избраннику не только его туго набитый кошелёк: «Это правда – я хочу подцепить богача. Но мне нужно, чтобы это был человек, а не просто громыхающая копилка» (1, 194). Под влиянием мысли о приоритете истинно человеческого начала перед материальным благосостоянием, о превосходстве души над кошельком героиня постепенно начала избавляться от заразной болезни – желания выйти замуж за миллионера. Видоизменялись и жизненные установки Нэнси: «может быть, бессознательно – она узнала ещё кое-что. Мерка, с которой она подходила к жизни, незаметно менялась. Порою знак доллара тускнел перед её внутренним взором и вместо него возникали слова: “искренность”, “честь”, а иногда и просто “доброта”» (1, 196). Все эти душевные качества открылись Нэнси в простом и надёжном парне-работяге. Дэн –  «серьёзный юноша в дешёвом галстуке» (1, 192) – стал её мужем. С этим персонажем связан замечательный афоризм О. Генри: «Он принадлежал к тем хорошим людям, о которых легко забываешь, когда они рядом, но которых часто вспоминаешь, когда их нет» (1, 195). По ходу развития действия писатель приправляет свои истории буквально россыпями афористичных мыслей – зачастую в тоне лёгкой иронии. Так, в «Горящем светильнике» читаем: «Женщина – самое беспомощное из земных созданий, грациозная, как лань, но без её быстроты, прекрасная, как птица, но без её крыльев, полная сладости, как медоносная пчела, но без её… Лучше бросим метафору – среди нас могут оказаться ужаленные» (1, 193). О. Генри стал голосом простых людей – своих современников, сделал их достойными изображения в литературе, рассказал об их повседневной жизни, о беспросветных буднях в трудах и горестях, о редких праздниках, отмеченных проблесками кратковременной радости. В пёстром калейдоскопе событий и лиц почти трёх сотен рассказов О. Генри создал объёмную панораму жизни, показал представителей различных сословий и званий, общественных групп, множества профессий. Их можно было бы долго перечислять, но не стоит труда. Ведь, с точки зрения писателя, социальный статус или род занятий не должны затмевать в человеке человеческое, его неповторимую личность, образ и подобие Божие. «Однако с какой стати название профессии превращать в определение человека?» (1, 191) – задавал риторический вопрос О. Генри. Сам он был сродни своим героям. Искренняя и глубокая заинтересованность писателя в судьбах людей, любовь к ним не могли не вызвать ответной любви. В этом секрет необычайной популярности О. Генри. При жизни он был подобен «горящему светильнику» из своих рассказов, своим творчеством писатель нёс свет – по заповеди:  «Никто, зажегши свечу, не покрывает её сосудом, или не ставит под кровать, а ставит на подсвечник, чтобы входящие видели свет» (Лк. 8: 16). И, даже умирая, продолжал стремиться к свету: «Зажгите свет, я не хочу возвращаться домой в темноте», – таковы были последние слова О. Генри. Примечания [1] О. Генри. Собр. соч.: В 5 т. – М.: Литература; Престиж книга; РИПОЛ классик, 2006. – Т. 4. – С. 205. Далее ссылки на это издание приводятся в тексте с указанием тома и страницы. [2] См.: Степанов Б. Американский Чехов // Народный учитель. – 1924. – № 1. [3] Лесков Н.С. Собр. соч.: В 11. – М.: ГИХЛ, 1956–1958. – Т. 7. – С. 278. [4]Самарин P.M. Поистине замечательный писатель // Известия. – 1962. – 13 сентября. [5] Чуковский К.И. О. Генри // Современный запад. – 1923. –  № 3.   https://culturolog.ru/content/view/4553/95/ Пушкин погиб от руки Дантеса. А кто такой неведомый певец и чья безжалостная рука сразила его? Слово (язык и литература) - Пространство смыслов Sun, 30 Aug 2026 21:43:30 +0400 Пушкин погиб от руки Дантеса. А кто такой неведомый певец и чья безжалостная рука сразила его? Стихотворец обречён на гибель? Дуэль! ― стоит только произнести, и русский образованный человек вспоминает не что иное, как поединок Пушкина с Дантесом, и тут же, подхватывая тему, он мысленно или вслух дополняет её известными строками из пушкинского «Евгения Онегина»:  Вот пистолеты уж блеснули, Гремит о шомпол молоток. В гранёный ствол уходят пули, И щёлкнул в первый раз курок. Вот порох струйкой сероватой На полку сыплется. Зубчатый, Надёжно ввинченный кремень Взведён ещё...  Зарецкий, старый дуэлист, развёл противников по крайний след ― на расстояние в тридцать два шага. Он дал сигнал: «Теперь сходитесь». Онегин и Ленский двинулись к барьеру. С обеих сторон барьером служил плащ, брошенный на снег. Пушкин, сочиняя роман, словно предвидел свою последнюю дуэль ― тоже зимой, тоже на заснеженных задворках. Как мы понимаем, недавние друзья договорились стреляться не по жребию, без очерёдности, то есть каждый имел право в любой момент пустить в ход оружие. Сделав пять шагов, Ленский, жмуря левый глаз, стал прицеливаться. Но поздно:  Онегин выстрелил... Пробили Часы урочные: поэт Роняет молча пистолет...  На память приходит также гибель Лермонтова, и мы склоняемся к выводу, что любого стихотворца ждёт поражение в поединке с противником, далёким от творчества. Потому что он, противник, по своей природе, скажем так, проще устроен, в силу чего меньше волнуется. Потому что у него пустое сердце! — напрашивается знакомый речевой оборот из стихотворения «Смерть поэта», где Лермонтов, откликнувшись с чрезмерной горячностью на гибель Пушкина, выставил Дантеса спокойным, бессердечным злодеем:  Его убийца хладнокровно Навёл удар... спасенья нет: Пустое сердце бьётся ровно, В руке не дрогнул пистолет.  Можно ли утверждать об обречённости творческой личности на примере Ленского и Пушкина, исходя только из того, что оба сочиняли стихи? Выдуманный Ленский богат, хорош собою, красавец в полном цвете лет, тогда как Пушкин, создавший его образ, вечно жил в долг, черты его лица были, по отзыву Владимира Горчакова, кишинёвского приятеля, неправильны и некрасивы, и, главное, Ленский с Пушкиным совсем разные по характеру. Будет ли правильным сравнивать судьбу первого с судьбой второго и в то же время ставить на одну доску их противников, Онегина и Дантеса? Почему я задаю этот вопрос? Потому что именно такое сравнение провёл, как утверждается, Лермонтов в следующих строках своего стихотворения «Смерть поэта»:  И он убит — и взят могилой, Как тот певец, неведомый, но милый, Добыча ревности глухой, Воспетый им с такою чудной силой, Сражённый, как и он, безжалостной рукой.  Нет сомнений, что человек, взятый могилой, — Пушкин. Неведомый певец, как принято считать, как мне когда-то объяснили на школьном уроке литературы, — Владимир Ленский, погибший на дуэли с Онегиным. Получается: Онегин безжалостной рукой застрелил бывшего приятеля, и Лермонтов сравнивает с ним Дантеса, который сразил Пушкина тоже без сожалений, твёрдо сжимая пистолет, с ровно бьющимся сердцем.  Пушкин отнюдь не воспевает Ленского  Замечу в скобках, что некоторые недоросли, мои одноклассники, на вопрос учителя, не мудрствуя, отвечали, что под неведомым певцом Лермонтов имел в виду Пушкина, поскольку в стихотворении говорится о его смерти. Лично мне казалось ― нет, не в школьные годы, когда я, можно сказать, из-под палки и без осмысления затверживал всё, что было велено затвердить, ― позже, повзрослев, освободившись от шор и пут, навешанных на меня средним и высшим образованием, читая уже без принуждения, рассуждая по своему разумению, я подумал: Пушкин, создавая образ Ленского, действовал легко, без чрезмерного напряжения ― не пробуждая в себе чудную силу.  Он сердцем милый был невежда, Его лелеяла надежда, И мира новый блеск и шум Ещё пленяли юный ум. Он забавлял мечтою сладкой Сомненья сердца своего...  Не усматривая чудной силы, обратимся к глаголу воспевать, который означает прославлять, восхвалять. Этого мы тоже не наблюдаем: Пушкин отзывается спокойно и чуть иронически о стихотворческих способностях юноши:  Он пел разлуку и печаль, И нечто, и туманну даль, И романтические розы...  Также нет оснований называть Ленского неведомым. В романе он не маячит загадочной безымянной фигурой на втором или третьем плане, в события тайно вмешиваясь, но себя не раскрывая. Пушкин представил его читателям в целом и обрисовал в частностях, без каких-либо недомолвок. Напрашивается предположение, если не вывод, что Лермонтов в стихотворении «Смерть поэта» под неведомым певцом имеет в виду вовсе не Ленского, слова о воспевании и чудной силе относятся к какому-то другому пушкинскому герою. Задумчивый мечтатель, привезший из Германии некие плоды учёности, Ленский введён сочинителем в повествование по понятным соображениям: дабы создать драматический перелом в судьбе Онегина, главного героя, снедаемого русской хандрой и к жизни вовсе охладевшего. Дружба двух противоположных характеров, когда сходятся лёд и пламень, чревата тем, что между ними вскипит ссора ― как выразился Баратынский в поэме «Бал», где стрелялись тоже два приятеля, ставшие непримиримыми врагами из-за голубоглазой барышни. Настоящей дружбой, по большому счёту, отношения Онегина с Ленским не назовёшь. Сам Пушкин обмолвился, что они стали друзьями от делать нечего. В какой-то момент Онегин, скучая и раздражаясь на всё вокруг, слегка приволокнулся, как тогда выражались, за невестой Ленского, чем вызвал его ревность, и недолговечное приятельство заканчивается смертельным поединком ― без него роман был бы скучной историей о скучающем человеке, который дотянул без цели, без трудов до двадцати шести годов и:  Томясь в бездействии досуга Без службы, без жены, без дел, Ничем заняться не умел.  Ленский сыграл свою роль, и Пушкин удалил со сцены второстепенное действующее лицо.  Выберите правильный ответ из четырёх подсказок  Надеюсь, вы согласились со мной, что воспевание и напряжение творческих сил, о которых написал Лермонтов, не относятся к Ленскому. Неведомый певец в стихотворении «Смерть поэта» ― вовсе не он. Но кого можно представить на месте Владимира Ленского или поставить на его место? Избегая гаданий, я обратился к сегодняшним школьным пособиям и получил тот же ответ, который я услышал когда-то на уроке литературы: Лермонтов подразумевает задумчивого мечтателя из пушкинского романа, погибшего на дуэли. Мне также попался тест, тоже для школьников разработанный, где необходимо самому хоть сколько раскинуть мозгами и соотнести неведомого певца с кем-то из следующих лиц:  1. Александр Пушкин. 2. Евгений Онегин. 3. Владимир Ленский. 4. Татьяна Ларина.  Мы сразу исключаем Татьяну Ларину, согласны? Вы не сомневаетесь, что затем следует вычеркнуть Пушкина и Онегина, но это уверенность человека образованного, лучше сказать, человека, который разбирается в литературе, тогда как, если порасспросить обычных граждан, кто-то с досадой отмахнётся, кто-то будет мучительно и безуспешно напрягать память, кто-то ответит наобум, кто-то честно признается: в школе мы проходили Пушкина с Лермонтовым, но я забыл.  Кому несёт Пушкин надгробные цветы?  В какой-то момент я познакомился и, подумав, согласился с мнением, которое высказала без особого нажима в 1930 году (в малотиражном научном издании) Лидия Яковлевна Гинзбург: под неведомым и милым певцом Лермонтов имел в виду французского поэта Андре Шенье. Приведу свои рассуждения и доводы. Ленскому, может быть, и подходит определение милый, но его, повторяю, никак не назовёшь неведомым. Пушкин предоставил нам законченный портрет второстепенного героя, определил его характер и сообщил о ключевых событиях в его жизни. Тогда как мало кто в России ведал об Андре Шенье, лишь немногие любители поэзии имели представление о его творчестве. Пушкин, принадлежавший к тем немногим, в большом стихотворении, созданном в 1825 году, пишет, что изумлённый мир благоговеет перед Байроном (умершим годом ранее), считая его гением не менее великим, чем Данте, но он, Пушкин, несёт надгробные цветы юноше, чью жизнь в дни страданий, то есть во время Французской революции (а именно в 1794 году), оборвала усталая секира ― гильотина, без устали пускаемая в ход.  Меж тем, как изумлённый мир На урну Байрона взирает, И хору европейских лир Близ Данте тень его внимает,   Зовёт меня другая тень, Давно без песен, без рыданий С кровавой плахи в дни страданий Сошедшая в могильну сень.   Певцу любви, дубрав и мира Несу надгробные цветы...  Пушкин, как я уже сказал, отнюдь не прославляет Ленского, он обыденными словами рассказывает о нём, тогда как, читая стихотворение «Андрей Шенье», мы чувствуем высокий слог и соглашаемся, что здесь имеет место воспевание.  Не путайте безжалостную руку с приятельской  В лермонтовском стихотворном некрологе на смерть Пушкина нас сбивает с толку, лучше сказать, вводит в заблуждение слово ревность. Лермонтов написал, что неведомый певец стал добычей глухой ревности, и нам тут же приходит на ум ревнивый Владимир Ленский: он приревновал свою невесту к Онегину, он, движимый ревностью, отправил недавнему другу короткий вызов, иль картель... Развязка нам известна:  Увы! любовник молодой, Поэт, задумчивый мечтатель, Убит приятельской рукой!  Отмечаю и подчёркиваю: у Пушкина говорится о приятельской руке. Ленский был застрелен бывшим другом. У Лермонтова совсем другое, у него рука безжалостная. Был ли Онегин безжалостным? Нет. Действовал ли он хладнокровно и бессердечно по отношению к Ленскому? Ни в коем случае. Онегин убил неумышленно человека, вызвавшего его на честный поединок. Вспомним: получив картель, Евгений принял без лишних слов записку, доставленную Зарецким. Отказавшись от дуэли, он прослыл бы трусом ― и в глазах немногочисленных соседей-помещиков, и в глазах многочисленной столичной публики, до которой непременно долетело бы известие (приправленное нелестными домыслами) о его отказе драться. Онегин поступает согласно тогдашним правилам чести. Однако, оставшись наедине с своей душой, он раскаивается в легкомысленном волокитстве за Ольгой Лариной. Он не жаждет крови, он вовсе не Дантес, который в изображении Лермонтова ― дерзкий, презрительный, способный хладнокровно навести удар. Онегин предаёт себя тайному суду:  И поделом: в разборе строгом, На тайный суд себя призвав, Он обвинял себя во многом: Во-первых, он уж был неправ, Что над любовью робкой, нежной Так подшутил вечор небрежно.  Предлагаю отнестись более внимательно к слову добыча в высказывании, что неведомый певец стал добычей ревности глухой. Если Лермонтов под певцом подразумевал Ленского, придётся считать Онегина ревнивцем: снедаемый затаённой злобой, он из-за женщины сводит счёты с соперником. Но это противоречит, это никак не согласуется с тем, что мы читаем в романе. Онегин никого не ревнует. Он не испытывает к Ленскому глухого недоброжелательства. Он не требует бывшего приятеля к барьеру в стремлении свести его в могилу. Сам Ленский приревновал Ольгу, он жаждет отомстить Онегину. Нелепо утверждать, что юный поэт стал добычей своих собственных мучительных сомнений и подозрений. Во время поединка, увидев, что соперник упал, Евгений приходит в смятение и бросается к нему, надеясь, что тот только ранен:  Мгновенным холодом облит, Онегин к юноше спешит, Глядит, зовёт его... напрасно...  Сравнение Дантеса с Онегиным полностью и окончательно отпадает, если мы, отказавшись от чужих подсказок, будем рассуждать самостоятельно и беспристрастно, полагаясь только на то, что написано у Пушкина:  В тоске сердечных угрызений, Рукою стиснув пистолет, Глядит на Ленского Евгений...  К раскаянию добавляются мучительные видения: окровавленная тень Ленского каждодневно является Онегину, делая невыносимым сельское уединение, и он оправляется в странствия без цели. Чувство вины со временем притупляется, но упрёк самому себе остаётся: «Несчастной жертвой Ленский пал!» Лермонтов, выставивший Дантеса бессердечным убийцей, не мог уподоблять его Онегину, терзаемому сердечными угрызениями.  Работа со словарём  Берём в руки «Словарь Академии Российской» ― то самое шеститомное академическое издание, в которое встарь заглядывал Александр Сергеевич Пушкин. Читаем первое толкование для существительного ревность: «Род зависти, беспокойствия, причиняемого желанием иметь у себя то, о стяжении чего другой домогается». А вы наверняка ждали услышать о любовных подозрениях и страданиях. Нет, только под третьим номером указана недоверчивость в любви, с примером по употреблению, для нашего разговора весьма подходящим: «Ревность бывает иногда бедственная страсть». Ленский, охваченный бедственной страстью, вызвал Онегина на дуэль и был взят могилой из-за своей недоверчивости в любви. Другое дело Андре Шенье. Человек мечтательный, порывистый, увлекающийся, он поначалу с восторгом встретил революцию, но затем, видя, что идут повальные аресты и казни, стал горячо выступать в печати против якобинцев. А Робеспьер и его сторонники были люди ревнивые! Только не в том смысле, что они, уличив в неверности жену, узнав о непостоянстве подруги, мстили безжалостно мужчинам, оскорбившим их достоинство. Екатерининские языкознатцы, составляя «Словарь Академии Российской», использовали вычурные обороты, которые не очень способствуют прояснению нашего вопроса, поэтому обратимся к современному «Малому академическому словарю», где существительное ревность имеет совершенно понятное объяснение: «Мучительное сомнение в чьей-либо верности, любви, в полной преданности, подозрение в привязанности, в бóльшей любви к кому-либо другому». Это в полной мере относится к Ленскому (и ко всем ревнивым мужчинам и женщинам). Юный поэт усомнился в полной преданности Ольги Лариной, он заподозрил, что она привязалась к Онегину (тогда как мужья, этой же бедственной страстью охваченные, подозревают жён в супружеской измене). К Ленскому в полной мере приложимо определение ревнивый: «Склонный к ревности, одержимый ревностью». Какая связь с Максимильеном Робеспьером? Спешу зачитать второе определение ревности, которое в «Словаре Академии Российской» давалось под первым номером: «Зависть к успеху другого, нежелание делить что-либо с кем-либо». И соответствующее прилагательное ревнивый: «Склонный к ревности (во 2-м значении), боящийся превосходства другого над собой». Робеспьер и его сторонники завидовали славе Андре Шенье, их раздражал успех поэта у определённой части революционно настроенной публики. Они боялись потерять своё превосходство. Они ревниво оберегали своё главенствующее положение, не желая, чтобы кто-то, включая Шенье, превзошёл их. Их недоброжелательство глухое, то есть они его скрывают. В смутные времена народные коноводы, стремясь разделаться с неугодным человеком, выдвигают какое-либо политическое обвинение: указанный гражданин предал революцию, он против свободы, равенства и братства, он враг народа. Снедаемые завистью (замешенной на злобе), робеспьеровцы отправили молодого поэта на эшафот. Шенье стал, образно выражаясь, добычей их глухой ревности. В «Малом академическом словаре» для прилагательного ревнивый приводится ещё одно значение. Ознакомившись с ним, вы согласитесь, что и оно применимо к Робеспьеру со товарищи, то бишь с сообщниками: «Болезненно относящийся к посягательствам на кого-либо, что-либо, проявляющий особую заботу о неприкосновенности кого-либо, чего-либо». Ленский был сражён приятельской рукой, при этом Онегин, его приятель, принявший вызов, действовал не из ревности, не из зависти, не из желания утвердить своё превосходство. Андре Шенье, поэт, втянувшийся неразумно в политические распри, стал жертвой честолюбцев во главе с крововластцем (как некоторые называли Робеспьера). Якобинцы, ревниво оберегая своё главенство, пресекая посягательства на свою руководящую роль, убивали противников рукой безжалостной ― не будем понимать буквально, что они лично расправлялись с неугодными, пуская в ход кинжал или пистолет. По разумению Лермонтова, так же безжалостно, так же палачески действовал Дантес, заброшенный в Россию на ловлю счастья и чинов:  Смеясь, он дерзко презирал Земли чужой язык и нравы; Не мог щадить он нашей славы; Не мог понять в сей миг кровавый, На что он руку поднимал!  Пушкин проявил поистине чудную силу, представив и описав, какими могли быть переживания и предсмертные мысли молодого французского стихотворца, и в этом легко убедиться, прочитав хотя бы этот отрывок из стихотворения «Андрей Шенье»:  Я плахе обречён. Последние часы Влачу. Заутра казнь. Торжественной рукою Палач мою главу подымет за власы Над равнодушною толпою. Простите, о друзья! Мой бесприютный прах Не будет почивать в саду, где провождали Мы дни беспечные в науках и в пирах И место наших урн заране назначали...  Раздумья об образованности и образовании Возможно, читатель ожидает, что я, автор очерка, стану донимать чиновников в министерстве просвещения, настаивая: исправьте в школьной программе неверное объяснение по поводу неведомого певца из стихотворения «Смерть поэта». Лермонтов имеет в виду не Ленского, погибшего из-за своей беспочвенной ревности, он сравнивает Пушкина, взятого могилой, с Андре Шенье, который был сражён безжалостной рукой во время якобинского террора. Нет, я не собираюсь беспокоить министерских сотрудников, занятых большой работой, тогда как я упражняюсь в ловле блох ― в переносном смысле, который я напомню вам, ибо у меня под рукой всё тот же «Малый академический словарь»: ловить (или выискивать) блох означает находить мелкие недостатки. Обращаясь с замечаниями и придирками во всякие властные структуры, ты оказываешься в положении неразумного телёнка, затеявшего бодаться с дубом, или тебе грозит стать посмешищем для сторонних наблюдателей, которые назовут тебя моськой, облаивающей слона. Министерство просвещения, со слоном сравнимое, идёт своей дорогой и ухом не ведёт, слыша укоры, подсказки и советы, исходящие от посторонних. Советчиков больше, чем достаточно, с рекомендациями лезет чуть не каждый (детей имеющий и особенно не имеющий). Кто-то требует, чтобы в школе больше часов отводили на историю с упором на патриотизм: чем дольше и чаще говорить о нём, тем больше его, патриотизма, будет у подрастающих поколений. Тогда как иной, не отвлекаясь, как автор этого очерка, на ловлю блох по поводу отдельных выражений в стихотворении «Смерть поэта», предложит полностью исключить его из школьной программы, ибо оно запальчивое и предвзятое, ибо частное мнение Лермонтова, которое не совпадало с мнением тогдашнего общества (включая пушкинских друзей), в советское время по политическим соображениям стало выставляться неоспоримым историческим свидетельством, якобы объясняющим причины и подоплёку поединка, состоявшегося зимой 1837 года на Чёрной речке в окрестностях Петербурга. Не имея желания ни с кем бодаться и на кого-то лаять, я выскажусь мирно: писать стихи, романы и пьесы ― дело добровольное. Читать что-либо написанное и напечатанное тоже не принадлежит к обязательным занятиям для отдельной личности и населения в целом. Кстати, чтение не прибавляет ума. Иной начитанный индивидуй бойко рассуждает о литературе, искусстве и культуре, он безостановочно ратует, предположим, за чистоту русского языка, а предложи ему простую полезную работу, он нехотя возьмётся и сделает её криво и косо. Во времена Пушкина показателем ума было ― вспомним Евгения Онегина ― умение изъясняться совершенно по-французски и легко танцевать мазурку. Хорошо, не буду делать обобщений и выводов на основе стихотворных строк, отчасти шутливых. Приведу другой пример: Александр Пушкин был зачислен в Царскосельский лицей в 1811 году, в 1817 году он закончил учёбу, и его распределили в Коллегию иностранных дел. По нынешним меркам, образование Александра Сергеевича никак не высшее, оно какое-то незаконченное восьмилетнее. Сегодня без аттестата, доказывающего, что в течение десяти лет ты протирал штаны на школьных стульях, тебя не только к иностранным делам не допустят, тебя не возьмут продавцом в лавку или каменщиком на стройку. Не хочу ли я сказать, что в пушкинское время людей держали в учебных заведениях недостаточно долго, или тогда обучение было поставлено намного лучше? Я хочу сказать, что в наши дни народное образование раздулось неправомерно до слоновьих размеров. Так вот о чтении: кто хочет, пусть читает, кто не хочет, пусть не читает. Высказываться о книгах и делиться с кем-то своим пониманием и своими впечатлениями ― пожалуйста, высказывайтесь и делитесь. Неправильно, когда тебе навязывают: ты прочитай обязательно то-то и то-то, и, кроме этого, вызубри объяснения к каждому произведению. А если не вызубришь, тебя ждёт наказание; сегодня оно ограничивается плохими отметками, в отличие от тех времён, когда школяров секли розгами, сажали в карцер или ставили в угол. Могли навсегда выгнать из школы. Изгнанный не обязательно продолжал бездельничать и бедокурить. Нужда заставляла многих устраиваться на работу или службу, зарабатывать деньги для себя и семьи. Кто-то, не имея никакого образования или имея лишь начальное, с юношеского возраста приносил пользу обществу, став хлебопашцем, строителем, торговцем, землекопом, дворником, разносчиком... Для перечисленных и очень многих не упомянутых занятий не требуется знать, что такое катет, гипотенуза, морфема, гипербола... Что там ещё в нынешней школьной программе? Там ещё много всего такого, что в жизни никогда не понадобится.   Источник: журнал «Сибирские огни», № 1, 2025, сс. 173-182.   https://culturolog.ru/content/view/4552/97/ «Победа! победа!.. читали вы бюллетень? важная победа! историческая победа! особенно отличились картечь и разрывные бомбы; десять тысяч убитых; вдвое против того отнесено на перевязку; рук и ног груды; взяты пушки с бою; привезены знамена, обрызганные кровью и мозгом; на иных отпечатались кровавые руки. Как, зачем, из-за чего была свалка, знают немногие, и то про себя; но что нужды! победа! победа! во всем городе радость! сигнал подан: праздник за праздником; никто не хочет отстать от других. Тридцать тысяч вон из строя! Шутка ли! всё веселится, поет и пляшет…!» Владимир Одоевский. «Бал» Слово (язык и литература) - Русское слово: век XIX-й и ранее Sat, 29 Aug 2026 23:11:42 +0400 «Победа! победа!.. читали вы бюллетень? важная победа! историческая победа! особенно отличились картечь и разрывные бомбы; десять тысяч убитых; вдвое против того отнесено на перевязку; рук и ног груды; взяты пушки с бою; привезены знамена, обрызганные кровью и мозгом; на иных отпечатались кровавые руки. Как, зачем, из-за чего была свалка, знают немногие, и то про себя; но что нужды! победа! победа! во всем городе радость! сигнал подан: праздник за праздником; никто не хочет отстать от других. Тридцать тысяч вон из строя! Шутка ли! всё веселится, поет и пляшет…!» Владимир Одоевский. «Бал» Владимир Фёдорович Одоевский (1804–1869) – уникальная личность в истории русской культуры. Это не только замечательный писатель, философ,  критик, но и разносторонний учёный, педагог, музыковед, юрист, общественный деятель. Универсальный характер интересов и занятий Одоевского может проиллюстрировать название проекта, предложенного в 1835 году А.С. Пушкину (1799–1837), для совместного издания:  «Современный Летописец политики, наук и литературы, содержащий в себе обозрение достопримечательнейших происшествий в России и других государствах Европы, по всем отраслям политической, учёной и эстетической деятельности с начала 3-го (последнего) десятилетия 19-го века». Обширные и многогранные труды Одоевского свидетельствуют о его незаурядной духовной силе, и без неё были бы невозможны. Писатель так объяснял своё стремление к универсальному, всеобъемлющему характеру деятельности: «Это движение по разным путям, невозможное для тела, весьма возможно для духа». Неслучайно идеалом Одоевского был прославленный русский самородок, учёный-энциклопедист XVIII столетия Михаил Васильевич Ломоносов (1711–1765): «Этот человек – мой идеал; он тип славянского всеобъемлющего духа <…>. Этот человек знал всё, что знали в его веке: об истории, грамматике, химии, физике, металлургии, навигации, живописи, и пр. и пр., и в каждой сделал новое открытие, может, именно потому, что всё обнимал своим духом». Творчество Одоевского в настоящее время известно по большей части лишь специалистам-филологам. В то же время произведения писателя представляют не только историко-литературный интерес, но обладают непреходящей художественной ценностью. В них «виден талант могущественный и энергический, чувство глубокое и страдательное, оригинальность совершенная, знание человеческого сердца, знание общества, высокое образование и наблюдательный ум» [1], отзывался о сочинениях Одоевского объективный и чрезвычайно взыскательный классик русской литературной критики В.Г. Белинский (1811–1848). Литературный вклад своего собрата по перу также высоко ценил Пушкин. Будучи основателем и редактором журнала «Современник», Пушкин назвал «славной вещью» присланную в журнал повесть «Княжна Зизи» (1836), по поводу которой написал Одоевскому: «всякое даяние Ваше благо. <…> Без Вас пропал “Современник”» [2].  Основными сотрудниками журнала были сам Пушкин, Гоголь и Одоевский. Об их дружбе, родственности творческих интересов свидетельствует любопытный факт: писатели втроём задумали издание совместного альманаха «Тройчатка». Каждый должен был сочинить свою часть  триады. Гоголь по поводу этой работы вёл переписку из Рима и так  адресовал свои письма: «Много-многолюбимому мною князю Одоевскому». Лицейский друг Пушкина декабрист В.К. Кюхельбекер (1797–1846) видел в Одоевском продолжателя передовых, освободительных литературных традиций и писал ему в 1845 году из сибирской ссылки, за год до смерти: «Тебе и Грибоедов, и Пушкин, и я завещали всё наше лучшее; ты перед потомством и отечеством представитель нашего времени, нашего бескорыстного служения к художественной красоте и к Истине безусловной. <…> Но главное то, что ты везде желаешь добра, что ты всегда человек мыслящий и благородный, и притом русский». Замечательный поэт-декабрист Александр Иванович Одоевский (1802–1839) – двоюродный брат Владимира Фёдоровича Одоевского – был ему необычайно близок не только по крови, но и по духу: «Александр был эпохою в моей жизни. Ему я обязан лучшими минутами оной. В его сообществе я находил то, чего везде искал и нигде не находил» («Дневник студента»).  В произведениях Владимира, как и в декабристской поэзии Александра, отразилась та же внутренняя оппозиция к неправедному самодержавно-бюрократическому строю России. Так, в стихотворении Александра Одоевского «Бал» (1825) лирический герой во время бала стремится отъединиться от бездушного светского общества. Он отворачивается к окну, на время глубоко уходит в себя. Но внезапно возникает фантасмагорическая картина. Летящие в вихре бала пары, сверкающие роскошными нарядами и «свежей красотой», вдруг превращаются в безобразное, безликое сонмище мертвецов, крутящихся в жуткой пляске смерти: Глаза мои в толпе терялись, Я никого не видел в ней: Все были сходны, все смешались. Плясало сборище костей [3]. Владимир Одоевский позднее развил те же мотивы в рассказе «Бал» (1833): «Свечи нагорели и меркнут в удушливом паре. Если сквозь колеблющийся туман всмотреться в толпу, то иногда кажется, что пляшут не люди... в быстром движении с них слетает одежда, волосы, тело... и пляшут скелеты, постукивая друг о друга костями...» [4]. Впрямь это адское, бесовское коловращение: « а над ними под ту же музыку тянется вереница других скелетов, изломанных, обезображенных... но в зале ничего этого не замечают… всё пляшет и беснуется, как ни в чём не бывало» (1, 78). Такое же беснование, как в аристократическом кругу, отмечал писатель и в чиновничьей среде. Показательна в этом отношении «Сказка о том, по какому случаю коллежскому советнику Ивану Богдановичу Отношенью не удалось в Светлое Воскресенье поздравить своих начальников с праздником» (1833), вошедшая в сборник «Пёстрые сказки с красным словцом» (1833). Чиновники даже накануне Пасхи, в Страстную субботу – время особого поста и молитвы – не могут оторваться от карточной игры. Они так увлеклись этим богомерзким занятием, что не слышат колокольного звона заутрени; не замечают, что для всего мира настало Светлое Христово Воскресение. Для одержимых игроков в их запертой комнате с наглухо занавешенными окнами всё ещё продолжается ночь, над ними господствует адский мрак. И сами они – порождения этого мрака – уже не люди, а тени: «Вот отошла заутреня, отошла и обедня; <…> Вот уже рассвело <…> Но в комнате игроков всё ещё ночь; всё ещё горят свечи <…> Наконец догадался один из игроков и, собрав силы, задул свечки; в одно мгновение они загорелись чёрным пламенем; во все стороны разлились тёмные лучи, и белая тень от игроков протянулась по полу» (2, 10). Образ зловещего чёрного пламени вынесён в эпиграф в виде стихотворных строк князя А.А. Шаховского (1777–1846): «Во светлой мрачности блистающих ночей Явился тёмный свет из солнечных лучей»(2, 10). Поэтические оксюмороны «светлая мрачность», «тёмный свет», выворачивая шиворот-навыворот привычные смыслы, наделяются иным смыслом как инфернальные знаки преисподней. Бесовские силы сделали своим вместилищем тела заигравшихся бюрократов и сыграли с ними (точнее даже – ими самими) чудовищную шутку. Уже не чиновники играют картами, а ожившие карточные дамы-чертовки, схватив чинуш, начинают играть ими самими. Перед изумлённым взором разворачивается немыслимое гротескное зрелище: « карты выскочили у них из рук: дамы столкнули игроков со стульев, сели на их место, схватили их, перетасовали, – и составилась целая масть Иванов Богдановичей, целая масть начальни­ков отделения, целая масть столоначальников, и началась игра, игра адская, которая никогда не приходила в голову сочинителя “Открытых таинств картёжной игры”. <…> Не знаю, долго ли дамы хлопали об стол несчастных Иванов Богдановичей, загибали на них углы, гнули их в пароль, в досаде кусали зубами и бросали на пол...» (2, 10–11). Прочие карты ведут себя, как реальные чиновники, в полном соответствии с бюрократическим ранжиром: «Между тем короли уселись на креслах, тузы на диванах, валеты снимали со свечей, десятки, словно толстые откупщики, гордо расхаживали по комнате, двой­ки и тройки почтительно прижимались к стенкам» (2, 10). Таким образом, царские чиновники, государственные служащие, которые якобы призваны поддерживать порядок в социальной системе, соблюдать законы Божеские и человеческие, по сути своей являются игрушками во власти нечистой силы, марионетками, действующими по дьявольской воле врага рода человеческого. И сами они уже не люди, а призраки, мерзопакостная нежить. Писатель наглядно показывает, что бюрократы разных мастей – всего лишь засаленная колода карт в когтистых лапах заигравшихся бесов, которые тасуют эти карты, как вздумается. Подобными чудовищными, противоестественными существами кишит «гнусная расейская действительность». Так, в центре наиболее известной повести Одоевского <«Княжна Мими» (1834) – образ светской лицемерки, вздорной сплетницы и лазутчицы, которая «вся обратилась в злобное, завистливое наблюдение за другими» (2, 224), разрушая коварными интригами судьбы и жизни людей. Подобные отношения не были редкостью в так называемом высшем обществе: «Оно ничего не боится – ни законов, ни правды, ни совести. Оно судит на жизнь и смерть и никогда не переменяет своих приговоров, если бы они и были противны рассудку» (2, 222). В то же время Одоевский вскрывает сатанинскую изнанку типичной ситуации. Создаётся впечатление, что княжна Мими одержима нечистым духом, бесовским наваждением: «она сама не могла дать себе отчёта, – эта было тёмное, беспредметное вдохновение злости» (2, 242). Подобные демонические приметы вплетаются в ткань повести как намёки, тайные знаки.  Но в первоначальном замысле писатель устанавливал прямую связь княжны Мими с нечистью. В черновых записях указывалось, что в подвале дома Мими «жило очень почтенное семейство чертей и занималось изящными искусствами: отец пускал мыльные пузыри, мать сплетничала, а дочь с большим выражением пела». В той же компании «невоспитанный бес “очень дурного тона”, игравший хвостом на фортепьяно» (2, 355). Эти обитатели преисподней, перекочевав в подвал дома, вселились затем и в его хозяйку. Поскольку она сама опустошила свою душу, вытравила из неё всё живое, духовное, человеческое. Здесь просматривается прозрачная ассоциация с евангельской притчей о нечистом духе, нашедшем дом (то есть душу человеческую) «незанятым». Тогда бес «идёт и берёт с собою семь других духов, злейших себя, и, войдя, живут там; и бывает для человека того последнее хуже первого. Так будет и с этим злым родом» (Мф. 12: 43–45).  Итак, под пером Одоевского титулованные, вельможные особы предстают обесовленными пустышками, внутри которых обрели пристанище лукавые демоны. В статье «Литературные мечтания» (1834) Белинский высоко оценил глубинную – с христианских позиций – критику Одоевским порочных, низменных сторон аристократического и бюрократического общества: «Как глубоко и верно измерил он неизмеримую пустоту и ничтожество того класса людей, который преследует с таким ожесточением и таким неослабным постоянством! Он ругается их ничтожеством, он клеймит печатию позора; он бичует их, как Немезида, он казнит их за то, что они потеряли образ и подобие Божие, за то, что променяли святые сокровища души своей на позлащённую грязь, за то, что отреклись от Бога живого и поклонились идолу сует, за то, что ум, чувства, совесть, честь заменили условными приличиями» [5]. Одоевского считали и продолжают считать писателем-романтиком, идеалистом, мистиком. В то же время он вместе с Пушкиным («Пиковая дама», «Гробовщик») и Гоголем («Вечера на хуторе близ Диканьки», «Портрет», «Нос») прокладывал в отечественной словесности новаторские пути, стоял у истоков того своеобразного направления, которое впоследствии получило название «фантастический реализм». Глубоко разрабатывали его Ф.М. Достоевский (1821–1881) в своём вершинном романе «Братья Карамазовы» (1881), Н.С. Лесков (1831–1895) в одном из наиболее загадочных произведений русской литературы «Белый орёл» (1880). Причудливая фантастика произведений Одоевского зачастую вскрывает самую суть явлений реальности, помогает их глубинному постижению. Многие «таинственные повести»  «Бригадир», «Бал», «Мститель», «Насмешка мертвеца», как и «Город без имени», «Последний квартет Бетховена», «Себастиан Бах»– были включены писателем в уникальную, главную его книгу «Русские ночи» (1844), которой исполнилось 180 лет. Здесь Одоевский попытался объединить в нераздельное целое «жизнь духовную и жизнь вещественную». В предисловии он указал на необходимость целостного, всеобъемлющего подхода к феномену жизни как на главнейшую задачу человечества: «Во все эпохи душа человека стремлением необоримой силы, невольно, как магнит к северу, обращается к задачам, коих разрешение скрывается во глубине таинственных стихий, образующих и связующих жизнь духовную и жизнь вещественную; ничто не останавливает сего стремления, ни житейские печали и радости, ни мятежная деятельность, ни смиренное созерцание; это стремление столь постоянно, что иногда, кажется, оно происходит независимо от воли человека» (1, 31). Одоевский в корне отрицал какую бы то ни было ложь – признак антихриста, «ибо он лжец и отец лжи» (Ин. 8: 44) – и боролся с ней. «Ложь в искусстве, ложь в науке и ложь в жизни, были всегда и моими врагами, и моими мучителями»,– утверждал писатель. В «Записках для моего праправнука о русской литературе» (1840), написанных «в те грустные минуты, когда, теряя веру в самого себя, упрекаешь себя в излишней деятельности, или, теряя веру в других, упрекаешь себя в недеятельности» (1, 260),  Одоевский   определил своё место среди тех, «которые бы хотели навести мост над бездною!» (1, 264). Служа «Богу, а не мамоне» (ср. Мф. 6: 24), писатель призывал «отличить голос честный от торгового» (1, 267) не только в литературе, но и во всех сферах жизни человечества: «отделить совершенно литературу от его жизни и его жизнь от литературы всё равно что в дождливую ночь вынести фонарь без свечи или свечу без фонаря. Поставьте, господа, свечку в фонарь! Покройте, господа, фонарём свечку!..» (1, 264). Искания света Божественной Истины, служение ей стали главным смыслом и целью многосторонней деятельности вдумчивого писателя и учёного Владимира Фёдоровича Одоевского. В полном соответствии с заветом апостола Павла, согласно которому людям никогда не следует останавливаться в развитии, в поиске истины, «дабы они искали Бога, не ощутят ли Его и не найдут ли, хотя Он и недалеко от каждого из нас: ибо мы Им живём, и движемся, и существуем(Деян. 17: 27). Примечания [1] Белинский В.Г. Полное собрание сочинений. – М.: АН СССР, 1953. – Т. I. – С. 97. [2] Пушкин А.С. Полное собрание сочинений. – Т. XVI. – С. 210. [3] Одоевский А.И. Полное собрание стихотворений: Библиотека поэта. – Л.: Сов. писатель, 1958. – С. 54. [4] Одоевский В.Ф. Сочинения: В 2 т. – Т. 1. – М.: Худож. лит., 1981. – С. 78. Далее ссылки на это издание приводятся в тексте с указанием тома и страницы. [5] Белинский В.Г. Полное собрание сочинений. – М.: АН СССР, 1953. – Т. I. – С. 97.   https://culturolog.ru/content/view/4551/31/ В Галерее сибирского искусства Иркутского художественного музея им. В. П. Сукачёва с 15 сентября по 12 ноября 2026 года пройдет выставка «Искусство впечатления. Импрессионизм». Новости - Лента новостей Sun, 23 Aug 2026 21:54:57 +0400 В Галерее сибирского искусства Иркутского художественного музея им. В. П. Сукачёва с 15 сентября по 12 ноября 2026 года пройдет выставка «Искусство впечатления. Импрессионизм». Выставочный проект представляет пятнадцать произведений из коллекции ГМИИ имени А.С. Пушкина (г. Москва), объединенных темой развития пейзажной живописи во второй половине XIX – начале XX столетия. Именно в этот период художники-импрессионисты совершили коренной переворот в концепции развития искусства. Представленные на выставке полотна таких знаменитых французских художников, как Гюстав Курбе, Франсуа Милле, Камиль Писсарро, Поль Сезанн, позволяют проследить, как менялось отношение к  пейзажу во второй половине XIX века, как расширялся тематический репертуар, как формировались принципы пленэрной живописи, как образ современного города становился одним из важнейших сюжетов. Кроме того, включение в экспозицию произведений мастеров первой половины ХХ века, таких как Пьер Боннар, Луи Вальта, Жюль Фландрен, Морис Утрилло, Андре Массон наглядно показывает, как открытия импрессионистов интерпретировались следующими поколениями живописцев и как формировался новый язык искусства.