Владимир Одоевский: «Отличить голос честный…»

«Победа! победа!.. читали вы бюллетень? важная победа! историческая победа! особенно отличились картечь и разрывные бомбы; десять тысяч убитых; вдвое против того отнесено на перевязку; рук и ног груды; взяты пушки с бою; привезены знамена, обрызганные кровью и мозгом; на иных отпечатались кровавые руки. Как, зачем, из-за чего была свалка, знают немногие, и то про себя; но что нужды! победа! победа! во всем городе радость! сигнал подан: праздник за праздником; никто не хочет отстать от других. Тридцать тысяч вон из строя! Шутка ли! всё веселится, поет и пляшет…!»

Владимир Одоевский. «Бал»

Владимир Фёдорович Одоевский (1804–1869) – уникальная личность в истории русской культуры. Это не только замечательный писатель, философ,  критик, но и разносторонний учёный, педагог, музыковед, юрист, общественный деятель.

Универсальный характер интересов и занятий Одоевского может проиллюстрировать название проекта, предложенного в 1835 году А.С. Пушкину (1799–1837), для совместного издания:  «Современный Летописец политики, наук и литературы, содержащий в себе обозрение достопримечательнейших происшествий в России и других государствах Европы, по всем отраслям политической, учёной и эстетической деятельности с начала 3-го (последнего) десятилетия 19-го века».

Обширные и многогранные труды Одоевского свидетельствуют о его незаурядной духовной силе, и без неё были бы невозможны. Писатель так объяснял своё стремление к универсальному, всеобъемлющему характеру деятельности: «Это движение по разным путям, невозможное для тела, весьма возможно для духа».

Неслучайно идеалом Одоевского был прославленный русский самородок, учёный-энциклопедист XVIII столетия Михаил Васильевич Ломоносов (1711–1765): «Этот человек – мой идеал; он тип славянского всеобъемлющего духа <…>. Этот человек знал всё, что знали в его веке: об истории, грамматике, химии, физике, металлургии, навигации, живописи, и пр. и пр., и в каждой сделал новое открытие, может, именно потому, что всё обнимал своим духом».

Творчество Одоевского в настоящее время известно по большей части лишь специалистам-филологам. В то же время произведения писателя представляют не только историко-литературный интерес, но обладают непреходящей художественной ценностью. В них «виден талант могущественный и энергический, чувство глубокое и страдательное, оригинальность совершенная, знание человеческого сердца, знание общества, высокое образование и наблюдательный ум» [1], отзывался о сочинениях Одоевского объективный и чрезвычайно взыскательный классик русской литературной критики В.Г. Белинский (1811–1848).

Литературный вклад своего собрата по перу также высоко ценил Пушкин. Будучи основателем и редактором журнала «Современник», Пушкин назвал «славной вещью» присланную в журнал повесть «Княжна Зизи» (1836), по поводу которой написал Одоевскому: «всякое даяние Ваше благо. <…> Без Вас пропал “Современник”» [2]. 

Основными сотрудниками журнала были сам Пушкин, Гоголь и Одоевский. Об их дружбе, родственности творческих интересов свидетельствует любопытный факт: писатели втроём задумали издание совместного альманаха «Тройчатка». Каждый должен был сочинить свою часть триады. Гоголь по поводу этой работы вёл переписку из Рима и так  адресовал свои письма: «Много-многолюбимому мною князю Одоевскому».

Лицейский друг Пушкина декабрист В.К. Кюхельбекер (1797–1846) видел в Одоевском продолжателя передовых, освободительных литературных традиций и писал ему в 1845 году из сибирской ссылки, за год до смерти: «Тебе и Грибоедов, и Пушкин, и я завещали всё наше лучшее; ты перед потомством и отечеством представитель нашего времени, нашего бескорыстного служения к художественной красоте и к Истине безусловной. <…> Но главное то, что ты везде желаешь добра, что ты всегда человек мыслящий и благородный, и притом русский».

Замечательный поэт-декабрист Александр Иванович Одоевский (1802–1839) – двоюродный брат Владимира Фёдоровича Одоевского – был ему необычайно близок не только по крови, но и по духу: «Александр был эпохою в моей жизни. Ему я обязан лучшими минутами оной. В его сообществе я находил то, чего везде искал и нигде не находил» («Дневник студента»). 

В произведениях Владимира, как и в декабристской поэзии Александра, отразилась та же внутренняя оппозиция к неправедному самодержавно-бюрократическому строю России.

Так, в стихотворении Александра Одоевского «Бал»(1825) лирический герой во время бала стремится отъединиться от бездушного светского общества. Он отворачивается к окну, на время глубоко уходит в себя. Но внезапно возникает фантасмагорическая картина. Летящие в вихре бала пары, сверкающие роскошными нарядами и «свежей красотой», вдруг превращаются в безобразное, безликое сонмище мертвецов, крутящихся в жуткой пляске смерти:

Глаза мои в толпе терялись,
Я никого не видел в ней:
Все были сходны, все смешались.
Плясало сборище костей [3].

Владимир Одоевский позднее развил те же мотивы в рассказе «Бал» (1833): «Свечи нагорели и меркнут в удушливом паре. Если сквозь колеблющийся туман всмотреться в толпу, то иногда кажется, что пляшут не люди... в быстром движении с них слетает одежда, волосы, тело... и пляшут скелеты, постукивая друг о друга костями...» [4]. Впрямь это адское, бесовское коловращение: « а над ними под ту же музыку тянется вереница других скелетов, изломанных, обезображенных... но в зале ничего этого не замечают… всё пляшет и беснуется, как ни в чём не бывало» (1, 78).

Такое же беснование, как в аристократическом кругу, отмечал писатель и в чиновничьей среде. Показательна в этом отношении «Сказка о том, по какому случаю коллежскому советнику Ивану Богдановичу Отношенью не удалось в Светлое Воскресенье поздравить своих начальников с праздником» (1833), вошедшая в сборник «Пёстрые сказки с красным словцом» (1833).

Чиновники даже накануне Пасхи, в Страстную субботу – время особого поста и молитвы – не могут оторваться от карточной игры. Они так увлеклись этим богомерзким занятием, что не слышат колокольного звона заутрени; не замечают, что для всего мира настало Светлое Христово Воскресение. Для одержимых игроков в их запертой комнате с наглухо занавешенными окнами всё ещё продолжается ночь, над ними господствует адский мрак. И сами они – порождения этого мрака – уже не люди, а тени: «Вот отошла заутреня, отошла и обедня; <…> Вот уже рассвело <…> Но в комнате игроков всё ещё ночь; всё ещё горят свечи <…> Наконец догадался один из игроков и, собрав силы, задул свечки; в одно мгновение они загорелись чёрным пламенем; во все стороны разлились тёмные лучи, и белая тень от игроков протянулась по полу» (2, 10).

Образ зловещего чёрного пламени вынесён в эпиграф в виде стихотворных строк князя А.А. Шаховского (1777–1846): «Во светлой мрачности блистающих ночей Явился тёмный свет из солнечных лучей»(2, 10). Поэтические оксюмороны «светлая мрачность», «тёмный свет», выворачивая шиворот-навыворот привычные смыслы, наделяются иным смыслом как инфернальные знаки преисподней.

Бесовские силы сделали своим вместилищем тела заигравшихся бюрократов и сыграли с ними (точнее даже – ими самими) чудовищную шутку. Уже не чиновники играют картами, а ожившие карточные дамы-чертовки, схватив чинуш, начинают играть ими самими. Перед изумлённым взором разворачивается немыслимое гротескное зрелище: « карты выскочили у них из рук: дамы столкнули игроков со стульев, сели на их место, схватили их, перетасовали, – и составилась целая масть Иванов Богдановичей, целая масть начальни­ков отделения, целая масть столоначальников, и началась игра, игра адская, которая никогда не приходила в голову сочинителя “Открытых таинств картёжной игры”. <…> Не знаю, долго ли дамы хлопали об стол несчастных Иванов Богдановичей, загибали на них углы, гнули их в пароль, в досаде кусали зубами и бросали на пол...» (2, 10–11).

Прочие карты ведут себя, как реальные чиновники, в полном соответствии с бюрократическим ранжиром: «Между тем короли уселись на креслах, тузы на диванах, валеты снимали со свечей, десятки, словно толстые откупщики, гордо расхаживали по комнате, двой­ки и тройки почтительно прижимались к стенкам» (2, 10).

Таким образом, царские чиновники, государственные служащие, которые якобы призваны поддерживать порядок в социальной системе, соблюдать законы Божеские и человеческие, по сути своей являются игрушками во власти нечистой силы, марионетками, действующими по дьявольской воле врага рода человеческого. И сами они уже не люди, а призраки, мерзопакостная нежить. Писатель наглядно показывает, что бюрократы разных мастей – всего лишь засаленная колода карт в когтистых лапах заигравшихся бесов, которые тасуют эти карты, как вздумается.

Подобными чудовищными, противоестественными существами кишит «гнусная расейская действительность». Так, в центре наиболее известной повести Одоевского <«Княжна Мими» (1834) – образ светской лицемерки, вздорной сплетницы и лазутчицы, которая «вся обратилась в злобное, завистливое наблюдение за другими» (2, 224),разрушая коварными интригами судьбы и жизни людей. Подобные отношения не были редкостью в так называемом высшем обществе: «Оно ничего не боится – ни законов, ни правды, ни совести. Оно судит на жизнь и смерть и никогда не переменяет своих приговоров, если бы они и были противны рассудку» (2, 222).

В то же время Одоевский вскрывает сатанинскую изнанку типичной ситуации. Создаётся впечатление, что княжна Мими одержима нечистым духом, бесовским наваждением: «она сама не могла дать себе отчёта, – эта было тёмное, беспредметное вдохновение злости» (2, 242). Подобные демонические приметы вплетаются в ткань повести как намёки, тайные знаки.  Но в первоначальном замысле писатель устанавливал прямую связь княжны Мими с нечистью. В черновых записях указывалось, что в подвале дома Мими «жило очень почтенное семейство чертей и занималось изящными искусствами: отец пускал мыльные пузыри, мать сплетничала, а дочь с большим выражением пела». В той же компании «невоспитанный бес “очень дурного тона”, игравший хвостом на фортепьяно» (2, 355).

Эти обитатели преисподней, перекочевав в подвал дома, вселились затем и в его хозяйку. Поскольку она сама опустошила свою душу, вытравила из неё всё живое, духовное, человеческое. Здесь просматривается прозрачная ассоциация с евангельской притчей о нечистом духе, нашедшем дом (то есть душу человеческую) «незанятым». Тогда бес «идёт и берёт с собою семь других духов, злейших себя, и, войдя, живут там; и бывает для человека того последнее хуже первого. Так будет и с этим злым родом» (Мф. 12: 43–45). 

Итак, под пером Одоевского титулованные, вельможные особы предстают обесовленными пустышками, внутри которых обрели пристанище лукавые демоны.

В статье «Литературные мечтания» (1834) Белинский высоко оценил глубинную – с христианских позиций – критику Одоевским порочных, низменных сторон аристократического и бюрократического общества: «Как глубоко и верно измерил он неизмеримую пустоту и ничтожество того класса людей, который преследует с таким ожесточением и таким неослабным постоянством! Он ругается их ничтожеством, он клеймит печатию позора; он бичует их, как Немезида, он казнит их за то, что они потеряли образ и подобие Божие, за то, что променяли святые сокровища души своей на позлащённую грязь, за то, что отреклись от Бога живого и поклонились идолу сует, за то, что ум, чувства, совесть, честь заменили условными приличиями» [5].

Одоевского считали и продолжают считать писателем-романтиком, идеалистом, мистиком. В то же время он вместе с Пушкиным («Пиковая дама», «Гробовщик») и Гоголем («Вечера на хуторе близ Диканьки», «Портрет», «Нос») прокладывал в отечественной словесности новаторские пути, стоял у истоков того своеобразного направления, которое впоследствии получило название «фантастический реализм». Глубоко разрабатывали его Ф.М. Достоевский (1821–1881) в своём вершинном романе «Братья Карамазовы» (1881), Н.С. Лесков (1831–1895) в одном из наиболее загадочных произведений русской литературы «Белый орёл» (1880).

Причудливая фантастика произведений Одоевского зачастую вскрывает самую суть явлений реальности, помогает их глубинному постижению. Многие «таинственные повести»  «Бригадир», «Бал», «Мститель», «Насмешка мертвеца», как и «Город без имени», «Последний квартет Бетховена»,«Себастиан Бах»– были включены писателем в уникальную, главную его книгу «Русские ночи» (1844), которой исполнилось 180 лет. Здесь Одоевский попытался объединить в нераздельное целое «жизнь духовную и жизнь вещественную». В предисловии он указал на необходимость целостного, всеобъемлющего подхода к феномену жизни как на главнейшую задачу человечества: «Во все эпохи душа человека стремлением необоримой силы, невольно, как магнит к северу, обращается к задачам, коих разрешение скрывается во глубине таинственных стихий, образующих и связующих жизнь духовную и жизнь вещественную; ничто не останавливает сего стремления, ни житейские печали и радости, ни мятежная деятельность, ни смиренное созерцание; это стремление столь постоянно, что иногда, кажется, оно происходит независимо от воли человека» (1, 31).

Одоевский в корне отрицал какую бы то ни было ложь – признак антихриста, «ибо он лжец и отец лжи» (Ин. 8: 44) – и боролся с ней. «Ложь в искусстве, ложь в науке и ложь в жизни, были всегда и моими врагами, и моими мучителями»,– утверждал писатель. В «Записках для моего праправнука о русской литературе» (1840), написанных «в те грустные минуты, когда, теряя веру в самого себя, упрекаешь себя в излишней деятельности, или, теряя веру в других, упрекаешь себя в недеятельности» (1, 260),  Одоевский   определил своё место среди тех, «которые бы хотели навести мост над бездною!» (1, 264).

Служа «Богу, а не мамоне» (ср. Мф. 6: 24), писатель призывал «отличить голос честный от торгового» (1, 267) не только в литературе, но и во всех сферах жизни человечества: «отделить совершенно литературу от его жизни и его жизнь от литературы всё равно что в дождливую ночь вынести фонарь без свечи или свечу без фонаря. Поставьте, господа, свечку в фонарь! Покройте, господа, фонарём свечку!..» (1, 264).

Искания света Божественной Истины, служение ей стали главным смыслом и целью многосторонней деятельности вдумчивого писателя и учёного Владимира Фёдоровича Одоевского. В полном соответствии с заветом апостола Павла, согласно которому людям никогда не следует останавливаться в развитии, в поиске истины, «дабы они искали Бога, не ощутят ли Его и не найдут ли, хотя Он и недалеко от каждого из нас: ибо мы Им живём, и движемся, и существуем(Деян. 17: 27).