Виктор Дык: «Не знаю точно я, куда иду...»

В эпоху господства идеологической пустоты случайная газетная вырезка с чешскими стихами стала для автора неожиданной отдушиной. Эссе-воспоминание о Викторе Дыке — это рассказ о долгом, растянувшемся на десятилетия диалоге с поэтом. О том, как подлинная поэзия не зависит от политических ярлыков и биографических дат, становясь для читателя опорой и утешением вне времени и границ.

Глава 1

Был и казался неизбывным Советский Союз, издавалась «Неделя», воскресное приложение к «Известиям», где в один прекрасный день напечатали три стихотворения на чешском языке и объявили конкурс на лучший перевод. Загоревшись, я ухватился за неожиданное приглашение, увидев в этом чуть ли не единственный просвет в житейских тучах, сильно разволновался и, не приступив ещё к работе, размечтался о победе, которая станет первым шагом к признанию моих литературных способностей.

Два слова о самой «Неделе»: её появление в 1960 году обрадовало и подбодрило людей, угнетённых тогдашними газетами, в первую очередь «Правдой», которая изо дня в день вещала тупо и однообразно о трудовых подвигах нашего народа, прославляла неустанно родную Коммунистическую партию, утверждала без затей или с ложнонаучными доводами, что советский строй самый справедливый на земле. Время от времени нам напоминали о значении марксизма, вбивая заново в голову старый идеологический гвоздь: учение Маркса всесильно. А почему? Если кто и задавал такой вопрос, он получал исчерпывающий, так сказать, ответ: оно всесильно, потому что верно!

Занудный бубнёж центрального партийного органаперепевался в областных, краевых и городских «Правдах», пережёвывался особо для скармливания подрастающему поколению, будущим строителям коммунизма, в «Правде» комсомольской и «Правде» пионерской. Гектары лесов были вырублены за семь десятилетий коммунистического правления только для того, чтобы превратиться в тысячи кубических метров древесины, в тонны типографской бумаги и затем в виде партийныхкниг, брошюр, журналов, газет и плакатов служить духовной пищей для оболваненного народа. В 1975 году тираж центральной «Правды» превышал десять миллионов экземпляров! Прибавив к этому миллионные и многотысячные тиражи других пропагандистских изданий, приплюсовав всю остальную печатную продукцию, разделив полученное число на количество тогдашнего населения, предварительно приписав для верности два-три ноля, не к населению, а к совокупному тиражу, наши властители через ту же «Правду» ставили в известность мировую общественность, что Советский Союз ― самая читающая страна в мире.

Мне скажут: печатали не только Маркса, Энгельса и Ленина со всеми пересказчиками, толкователями и восхвалителями марксизма-ленинизма, печатали и Пушкина! Пушкин у нас как мерило в любом вопросе и в любых спорах, не только литературных. Ладно ещё, когда мерило, а зачастую он привлекается затычкой для каждой бочки. Если при том же советском строе кому-то не верилось, что до революции в России царил произвол, что простой народ имел из обуви только лапти, из еды только чёрствую ржаную краюшку, если кто сомневался, что всех вольнодумцев без суда отправляли в сибирские рудники с кандалами на руках и ногах, ему, маловеру, настоятельно советовали: вы почитайте Александра Сергеевича! Наш народный поэт, почти декабрист, почти революционер, в стихотворении «Деревня» перечислил правдиво все тогдашние ужасы и безобразия: вокруг убийственный позор невежества, на каждом шагу дикое барство, которое присваивало труд бедных земледельцев, и, не внемля народным стонам, то и дело пускало в ход насильственную лозу, то бишь секло крестьян розгами, а юные девы в каждой округе цвели лишь для прихоти бесчувственной злодея, им предстояло оказаться в наложницах у местного развратного помещика.

Иной читатель уже впал в недоумение: в заголовке указано имя человека, который, если понимать буквально, заблудился или, если фигурально, не видит цели на своём жизненном пути, но автор очерка рассказывает о коммунистических временах, отошедших в невозвратное прошлое, он вспоминает советские газеты, давно выброшенные, истлевшие, сданные, в лучшем случае, когда-то в утиль и переработанные на полезную туалетную бумагу, тоже превратившуюся в плесень и труху по сточным ямам. Очеркисту не нравится, что Пушкина притягивают во все обсуждения, и тут же сам притягивает. Кто такой Виктор Дык?

Виноват, я уклонился от заявленной темы. Бóльшую часть того, что я сказал выше, можно было не говорить.

В январе 1983 года в «Неделе» напечатали статью «Будь твёрд!» Рядом с заголовком был помещён портрет мужчины с подписью Виктор Дык. Имя ничего мне не сообщало, я задал себе тот же вопрос, который услышал только что от вас: кто он? В статье объяснялось: на портрете крупнейший чешский лирик двадцатого века. Рассказ о его жизни и творчестве дополнялся тремя стихотворениями в оригинале с подстрочником для всех, желающих принять участие в переводческом соревновании. Многие другие читатели, я уверен, тоже впервые узнали о существовании крупнейшего лирика. Позже мне в голову пришла мысль о смелости людей, статью написавших, и, главное, газетчиков, её напечатавших: их хвалебная оценка не совпадала с точкой зрения, изложенной в «Большой советской энциклопедии» с её классовым подходом ко всем людям, событиям и явлениям.

«Дык (Dyk) Виктор (31.12.1877, Пшовка, близ г. Мельник, — 14.5.1931, остров Лопуд, Югославия): чешский писатель. Вступил в литературу в конце 1890-х годов как представитель символизма. Был также автором политических сатир. Поэзия Дыка периода 1-й мировой войны 1914-18, проникнутая пафосом борьбы за национальную независимость, составила книгу «Военная тетралогия» (1915-22). Дык выступал и как прозаик, драматург, публицист. Антиавстрийскому движению в Чехии посвящён роман «Конец Гакеншмида» (1904). После создания чехословацкого буржуазного государства (1918) Дык занял реакционную политическую позицию».

Ознакомившись с энциклопедической статьёй, советский человек, не сомневаясь в правдивости и достоверности напечатанного, должен был сделать вывод, что Дык, отнюдь не лирик, шёл поначалу верной дорогой: сочинял политические сатиры, направленные против австрийских властей, выступал пафосно за национальную независимость, желая, чтобы Чехия, известная в то время больше как Богемия, отделилась от Австро-Венгерской империи, но после того, как его край, обособившись, стал самостоятельной республикой, Дык превратился в реакционера. Правильным выбором было бы, очевидно, вступить в коммунистическую партию и снова биться, теперь против местной буржуазии, взяв пример с русских большевиков.

Узнав, что в какой-то период человек был причастен к борьбе за независимость, мы ожидаем от него воззваний сродни тем, которые знакомы нам по творчеству революционных поэтов: «Вперёд без страха и сомненья!» Или: «Смело, товарищи, в ногу!» Или: «Пусть сильнее грянет буря!» В подобных виршах, отечественных и зарубежных, звучали зачастую кровожадные выкрики с требованием взяться за оружие и расправиться с подлыми тиранами.

Судить о литераторе следует по его произведениям, а не по чужим статьям, предисловиям и послесловиям. Составляя этот очерк, я просмотрел несколько поэтических сборников Виктора Дыка и в одном из них, изданном в 1957 году, выбрал для перевода восьмистишие с простым названием «Я пойду далеко», считая его показательным. 

В путь! Но не знаю точно я, куда иду.

Плохого не боюсь, хорошего не жду.

Кто взял свой крест, пусть до конца его несёт.

Я сник, но снова встал и двинулся вперёд.

Собрался далеко, но хватит ли мне сил?

Ночь. Кто отстал, кого-то сон сморил.

Готов идти я, в запертую дверь стучать,

А если ночь, вслепую путь свой продолжать. 

Некий призыв здесь слышен. Однако Виктор Дык обращается к самому себе, он явно не из тех напористых коноводов, которые кликушествуют про свободу, равенство и братство, завлекая под свои хоругви смутьянов и простофиль. Поэт сомневается в собственных силах, но не опускает руки. Согласитесь, что подобные раздумья и сомнения знакомы каждому из нас с привязкой не только к общественным потрясениям. Чтобы не сникнуть, чтобы преодолеть жизненные трудности, мы подбадривает и обнадёживаем себя, ставя цель, не всегда осуществимую, или приказываем себе двигаться дальше ради самого движения. 

Глава 2

В «Большой Советской энциклопедии» Виктора Дыка причислили к публицистам и реакционерам. В «Неделе» он был назван выдающимся поэтом с утверждением, что его лирический голос звучит в современном мире всё более весомо и проникновенно, и в этих словах угадывался совет для таких, как я: пропускайте мимо ушей тяжеловесный долбёж и уханье советской пропаганды, читайте литераторов, создающих произведения искусства. Впрочем, это мои сегодняшние рассуждения и оценки, а тогда, в 1983 году, я, не очень внимательно пробежав глазами статью, сосредоточился на переводе, схватившись сначала за «Осеннюю песню», самое короткое стихотворение в подборке. По начальным строкам видна его чёткая рифмовка и выразительная звукопись. 

Chví se telegrafní drát,

a vše se chvěje.

Něco má přece každý rád,

co v této hře je... 

Ничего складного у меня не получилось ни с первого наскока, ни со второго подхода, ни с третьей и последующих попыток. Справиться с короткими стихотворными строками порой труднее, чем с длинными, где больше возможности для перестановки и замены слов. Если говорить о чешском языке, дополнительная сложность в том, что в нём гласные используются реже, чем в русском. Приведу для примера известную скороговорку: «Strč prst skrz krk», где четыре слова и ни одной гласной буквы. Можно догадаться, что prst соответствует русскому перст, то есть палец. Существительное krk переводится как горло, в других случаях это шея ― и тогда прослеживается связь с русским закорки, иначе верхняя часть спины. Вы слышали или читали, как взрослый человек несёт ребёнка на закорках... Прошу прощения, я отвлёкся. Когда человек берётся за книгу, будь то роман, поэма или пьеса, он не всегда обращает внимание на то, что оригинал был на английском, немецком или ином языке. Мы запоминаем, хвалим или критикуем автора, чьё имя указано крупными литерами на обложке. У переводчика, перекладывающего для русской публики что-либо, написанное за границей творческими людьми, нет оснований выпячивать себя и тем более отвлекаться на рассказы о тонкостях и трудностях своего ремесла.

«Осенняя песня» никак не давалась и, отложив её, я взялся за более длинный «Пролог». Что-то складное получилось далеко не сразу... Впрочем, как я только что сказал, это не имеет значения. Для сегодняшнего очерка я слегка отредактировал перевод, сделанный мной в 1983 году. 

Я был угрюмым сыном поколенья,

Что с целым миром битву затевало.

Напомнит скорбно мне стихотворенье:

Прошла весна и счастье миновало.

Быть хмурым — никогда не знать покоя.

Плач лет прошедших до сих пор мне слышен.

И всё ж казалось: молодой рукою

Дотянешься до звёзд и даже выше!

Не уберечь осенний лист от тленья.

Луга мертвы — косой их подкосило.

Как пахнет сено! Скорбные мгновенья

Проникнуты таинственною силой! 

Оригинал был напечатан в сборнике «Девятый вал» в 1930 году, когда, если верить главному советскому справочнику, Виктор Дык занимал реакционную политическую позицию. Я не вижу в «Прологе» ни реакционности, ни политики, это воспоминания человека о своих юношеских настроениях, мечтаниях и разочарованиях. В молодости кажется, что ты понимаешь всё лучше отцов. Тебя возмущают, сердят или даже озлобляют ограничения, исходящие от родителей, диктуемые учителями, налагаемые властями. Ты настроен пробиться дерзко через все тернии и дотянуться до звёзд. Ты, горячий и нетерпеливый, уверен, что сможешь переделать по-своему мир и проложить дорогу к чему-то невиданному, подбадривая себя звонким лозунгом: натиск и упорство! Если что-то не удаётся, ты принимаешь неудачу близко к сердцу, и все мировые скорби меркнут перед твоим несчастьем. А с возрастом возникает горечь из-за краткости жизни и тщетности человеческих усилий.

Глава 3

Довольно часто я слышу: такое-то иностранное слово не поддаётся переводу, поэтому мы просто переносим его в русский язык в кириллическом написании. В качестве доказательства приводится, например, французское nature morte, ставшее у нас натюрмортом.

Мне вспоминается гневная речь Чацкого в комедия «Горе от ума»: грибоедовский герой прославляет огульно нашу старину святую, обрушивается на французиков, а кто-то из гостей, собравшихся у Фамусова, высказывает сомнения: 

Как европейское поставить в параллель

‎С национальным — странно что-то!

— Ну, как перевести мадам и мадмуазель?

Ужли сударыня!! — забормотал мне кто-то… 

Слушатели развеселились от мысли, что madame сопоставимо с сударыней, при этом смеялись на счёт Чацкого. Он готовил ответ громовый, но гостям надоели его обличения, все разошлись. Я отвечу за Александра Андреевича: в русской среде, обращаясь к женщине, нужно было говорить именно сударыня. Что касается натюрморта, задача кажется неразрешимой. Ужли называть мёртвой природой картину с набором посуды, фруктов и цветов? Представим: экскурсовод в картинной галерее вещает: на стене перед вами мёртвая природа Ивана Хруцкого, а напротив, полюбуйтесь, прекрасная мёртвая природа Валентина Серова. Его, экскурсовода, засмеют точно так, как засмеяли Чацкого: Ха! ха! ха! ха! ужасно!

Если нас посетило желание ещё сильнее повеселиться и поужасаться, предлагаю открыть «Большой академический словарь», где зафиксировано существительное натюрмортист с доходчивым объяснением, что это художник, рисующий натюрморты. Вы спрашиваете: а как иначе? Пейзажи рисует пейзажист, портреты создаёт портретист, на сцене юморит юморист...

Вижу здесь увёртки, за которыми стоит лень, нежелание раскинуть мозгами и пошевелить пальцем. Зачем напрягаться и изощряться, куда проще, сидя годами на ставке в каком-нибудь государственном заведении с культурологической направленностью, дудеть о чистоте родной речи и призывать сограждан к борьбе за культуру. Сошлюсь на зарубежный опыт, по которому видно, что трудность мнимая. В английском языке вместо французского nature morte используется still life, буквально застывшая жизнь. Точно такое значение у немецкого Stillleben. Финское asetelma не имеет отношения к природе и жизни, это набор, комплект, это композиция, но, взявшись переводить на русский статью о живописцах Финляндии, мы будем заменять asetelma нерусским словом натюрморт.

Более показательным будет сравнение со славянскими языками. По-сербски натюрморт называется мртва природа, поляки говорят martwa natura, где прилагательные мртва и martwa соответствуют, конечно, нашему мёртвая. Никого это не удивляет, в их музеях не стоит громовый хохот по поводу вроде как нелепого и неблагозвучного названия.

Точно так у нас никто не отважился поставить европейское в параллель с национальным в случае со словом пейзаж, его просто внедрили в русский язык, заменив латиницу кириллицей. Англичане без усилий перевели для себя французское paysage как landscape, ему соответствует немецкое Landschaft. Снова обращаюсь к опыту братьев-славян: поляки говорят krajobraz, на чешском языке пейзаж называется krajina... И вот вам крайна от Виктора Дыка под названием «Берёзы» из сборника «Старая галерея», вышедшего в 1933 году. 

Тебя берёзы раньше здесь встречали,

К тебе, сородичу, листвой прильнув.

Упав, они навеки замолчали,

Обломки веток к небу протянув.

Даль скрыта; след твой травы заметают.

Раздастся треск и в зарослях замрёт.

Воспоминания твои витают

Над просекой, где бересклет цветёт.

Что есть и было ― тихо исчезает.

Охвачен ты щемящею тоской.

Вид рухнувших берёз напоминает

О близких, отошедших в мир иной. 

Для чего понадобилось филологическое отступление, с какой целью привлекалась живопись? Сравнительным языкознанием, согласен, я без нужды увлёкся, без связи с изящной словесностью в целом и чешской поэзией в частности, а что касается натюрмортов и пейзажей, мне вот какую мысль хотелось озвучить: композиция из посуды с фруктами, цветами или битой дичью действительно мертва. Рассматривая пейзажи с природными красотами, мы отмечаем мастерство художника: он великолепно нарисовал горы, долины, луга и леса ― каждая травинка и каждый листочек у него выписан. Кто-то хвалит: как в жизни! Другой восторгается: как на фотографии! Обе похвалы спорные. Живопись, как и всё в искусстве, ценится не за зеркальную схожесть с оригиналом. Искусство создано человеком, ему всецело принадлежит, в искусстве важен человек, и все произведения искусства должны быть о нём, о человеке. Пейзаж, на котором нет человеческой фигуры, так же мёртв, как натюрморт, пусть даже помимо безжизненных скал на нём зеленеют какие-либо произрастания и бродят какие-то представители животного мира. Природа бездушна. Писатель или поэт трудится напрасно, рассказывая, как меркнут и гаснут звёзды, по лугам расстилается белый пар, по зеркальной воде от зари алый свет разливается, дремлет чуткий камыш, тишь ― безлюдье вокруг... Я не предлагаю заменять безлюдье многолюдьем, в котором теряется личность, достаточно вывести на дорогу, на кремнистый путь, одного человека: на живописном полотне на фоне горных вершин или морского простора видится его малость и хрупкость, в литературном произведении озвучиваются его скорбные раздумья: 

Что же мне так больно и так трудно?

Жду ль чего? Жалею ли о чём?

Уж не жду от жизни ничего я,

И не жаль мне прошлого ничуть... 

Стихотворение Виктора Дыка было бы расхожим пейзажиком с берёзками, кустами и прочей растительностью, оно приобретает силу и значимость за счёт человека, природа лишь оттеняет его наблюдения, мысли, ощущения и переживания. Видя упавшие деревья, поэт думает о тех, кто умер, его настроение передаётся читателю, и мы, уязвимые и недолговечные, вспоминаем кого-то из своих близких: их не стало, их не вернуть к жизни никакими силами и никакими молитвами. 

Глава 4

Третье стихотворение в подборке, самое длинное, называлось «Рождяловице». Если не приводить биографических сведений об авторе, читателю и в голову не придёт, что Виктор Дык ввязывался в политику, участвовал в борьбе за независимость, сочинял политические сатиры и придерживался каких-то реакционных взглядов. 

Был наш приезд печальным: бабушки не стало.

Когда-то, в детстве, в этих стенах мать играла.

Пройдя по улочкам, мы у костёла стали,

И мать задумалась, оглядывая дали;

Живя в воспоминаньях, показала: Рощи!

Пообещать — нет ничего на свете проще,

И я сказал себе, что вновь сюда приеду,

Мы с мамой вместе в рощах тех пройдём по следу

Умолкнувших шагов. Но часто так бывает:

Всё некогда, дела, всё что-то нам мешает.

Тот край, что я хотел понять, узнать поближе,

Лишь мельком иногда в окне вагонном вижу.

Осталась в прошлом мамина кончина.

Я не вернулся, в чём того причина?

С тоской щемящей вспоминаю площадь,

Костёл и мамой сказанное: Рощи! 

Что добавить? Добавлений не требуется. Если кому-то всё же хочется узнать, когда было напечатано стихотворение, отвечу: в 1929 году. Рождяловице ― есть такой город? Есть. Виктор Дык, вернее, его мать и бабушка жили в этом городке? Вы знаете, всё это не имеет значения ― даты, привязка к географической карте, установление прообразов. Читателю, способному чувствовать и переживать, видится своя малая родина. Кого-то тянет в места, где он родился или провёл детство, но на поездку нет времени или мешают обстоятельства. Другой человек свободным временем располагает, препятствия, если какие-то и существуют, его не пугают, но он колеблется и не возвращается, сознавая, что ему станет тяжелее от немой встречи с тем, что прошло и никогда не повторится.

Глава 5

Мы переезжали с одной квартиры на другую, при этом какие-то бумаги терялись, что-то выбрасывалось. В этом году я решил перебрать и избавиться от оставшихся старых заметок и набросков. Нашлась газетная страница, вырезанная в 1983 году из «Недели», к ней был подколот лист с машинописным текстом ― с моими тогдашними переводами. Я пробежал их глазами. Вдруг потянуло подправить «Осеннюю песню»: она получилась хуже, чем «Пролог» и «Рождяловице». Неожиданно для себя я увлёкся поиском более удачных слов и рифм. Нет, как ни верти, улучшения не происходит, всё остаётся почти так, как было. 

Дрожат провода на ветру,

И всё дрожит.

Но ввязавшийся в эту игру

Чем-то ведь дорожит.

Дрожат провода на ветру,

И всё дрожит.

Дрожь по листьям идёт,

И всё дрожит.

Страстью и злобой встряхнёт

Пугливую грудь.

Всё дрожит.

Ты стойким будь!

Стихотворение было написано осенью 1914 года. То есть уже шла война, в которую вовлеклось больше половины всех стран, существовавших в то время на Земле. Народы, ожесточившись, разделились на союзников и врагов, на своих и чужих. Однако в «Осенней песне» нет прямой привязки к большому историческому событию: если не обращать внимания на дату, можно понять так, что угнетённое состояние навеяно холодами, ветрами и дождями, и призыв к стойкости настраивает на преодоление всех и всяческих невзгод. Видится сходство с той исповедью, которую мы слышали в восьмистишии «Я далеко пойду», где Виктор Дык подбадривал себя: «Готов идти я, в запертую дверь стучать».

Во мне проснулось любопытство, которого не ощущалось в 1983 году, захотелось узнать чуть больше о крупнейшем чешском лирике, как назвали его когда-то в «Неделе». Дала себя знать давняя тяга, дополненная филологическим образованием, перекладывать на русский язык иностранные тексты: я нашёл несколько поэтических сборников Виктора Дыка, сделал два новых перевода и добавил к трём имевшимся. Появилось желание совместить поэзию с рассуждениями о литературе и языке, наметился план, пальцы попросились к перу, перо к бумаге, и как будто сам собой образовался очерк.

Выше я посоветовал судить об авторе по его трудам, но теперь, подумав, выскажусь иначе: каждое художественное произведение говорит само за себя, отрешённо от человека, его создавшего. Ознакомившись с пушкинской «Деревней», можно составить неверное представление о поэте и сильно ошибиться в оценке его творчества в целом. Так что нет нужды прослеживать связь с исторической и биографической действительностью, выяснять, когда и в какой обстановке появилась та или иная вещь, дома или в дороге, в столице или деревне, на родине или чужбине, в тёплом или холодном углу. Известны случаи, когда строки и строфы зародились в одиночной камере. Стихотворение «Я далеко пойду» было взято мной для перевода из сборника, напечатанного в 1957 году, а позже, просматривая подшивку чешского журнала «Лумир», я обнаружил его в 53-м номере, во втором выпуске за 1926 год, и в сноске сообщалось, что оно написано в декабре 1916 года в пражской полицейской тюрьме. Если кто-то возьмётся исследовать жизненный путь Виктора Дыка, он непременно остановится на драматических событиях, включая аресты и трагическую смерть, я ограничиваю себя его лирикой, признавая, что моё знакомство с ней произошло случайно: мы выписывали «Неделю», где в один прекрасный день напечатали три стихотворения на чешском языке... Поскольку я начал с конкурса, требуется, видимо, сообщить для завершения о своём участии: чем кончилось дело, может быть, даже признанием и наградой? Чудес не бывает. По-крайней мере, в моей жизни ничего чудесного не случалось. Наградили кого-то другого. Кстати, в 1983 году я не ведал, позже меня просветили, что подчас, затевая какое-либо состязание, организаторы оного знают заранее, кому достанется лавровый венок, а множество званых необходимо для видимости.

Всё это так, к слову. Если не имеет значения, где, как и даже кем было создано литературное произведение, тем более нет нужды обсуждать издательские закулисные игры и соперничество между переводчиками.

Некоторые порождения человеческой фантазии причисляются к бессмертным, хотя им всего двести, сто или ещё меньше лет. В списки лучшей литературы заносится проза: романы, повести и рассказы. Однако стихотворные произведения радуют глаз и сердце намного сильнее и дольше, точно так, как люди любуются и ценят мелкие отшлифованные алмазы, ставя их выше живописных полотен и изваяний, выточенных из мрамора. Подбирая слова, мы пытаемся безуспешно сообщить о своих чувствах и переживаниях, затем обнаруживаем у того или иного поэта короткое, меткое и складное изречение как раз о том, что нам никак не удавалось сказать: что мы не властны в самих себе и в молодые годы даём поспешные обеты; что хорошо бы навек забыться и заснуть, но не в холодной могиле, а сохраняя жизненные силы. Взаимопонимание близко к утешительному сопереживанию. Поддержка, произнесённая выразительным слогом, настраивает на преодоление неприятностей и бед: храни гордое терпенье, будь твёрд, неси до конца свой крест, принимай как благословение, что тебе дано прожить и умереть.

>Источник: журнал «Нижний Новгород», 2026 год, № 3, сс. 232-239.