«Элегия» русской души

Музыка Сергея Рахманинова как источник силы и стойкости для русского человека

В годы моей юности из окон нашей «сталинки» с высокими прохладными потолками, украшенными лепниной, звучала чаще всего «Элегия» Сергея Васильевича Рахманинова. Студенткой я с удовольствием входила, как в море, чувствуя манящую и чуть пугающую своей скрытой мощью ласку прибоя и предвкушая захватывающие ощущения, в полноводную стихию его музыки. Эта пьеса для фортепиано до сих пор представляется мне единственно подходящим, живым сопровождением к воспоминаниям о тех солнечных, жарких летах времён взросления.

Из всех композиторов, произведения которых мне посчастливилось играть, я всегда более всех выделяла Баха и Рахманинова. Но сегодня не о Бахе, а о нашем, русском, о том, что напитало наши корни и взрастило будущие сильные, пусть и порой мятущиеся в поисках смысла, души.

Музыка Рахманинова — страстная, неистовая, широкая, глубоко духовная и первобытно-чувственная одновременно, полная богатейших гармоний, поражает мощностью, потрясает силой катарсиса, разливается по душе, высоко- и утончённо-русская… Это музыка-икона, с не по-древнему яркими цветами и с тонко пронизывающей слои видимой красоты духовностью. Есть в ней и недосказанная музыкальными многоточиями боль любовных страданий купринской глубины. Есть и философия смиренного принятия. И множество взлётов надежд юного сердца влюбленного — в человека, в Родину, в жизнь.

В гостиной с фортепиано, в центре стола летом стояло большое блюдо черешни, вымытой холодной водой. Я тогда неизменно-исступлённо, не покладая рук (в буквальном смысле) работала над Рахманиновым и почти причисляла его к лику святых, но не благоговея чопорно, а улыбаясь — что было довольно мудро для моих лет — этому примеру великолепия природы человека. Ведь природа эта и заключена в постоянном и верном балансе между возвышенностью духа — и любовью к простым земным красотам и радостям. Сергей Васильевич любил свой парк в Ивановке Тамбовской губернии, где он прожил много лет, в нём росли различные ягоды, в том числе и черешня. Было бы правильнее назвать парк садом — такое изобилие плодоносящих фруктовых деревьев и кустарников произрастало там, с любовью посаженных поколениями его династии. Рахманинов очень любил гулять по его краснокирпичной аллее и тропинкам. Парковая черешня, точнее, соус из неё, вместе с творогом и блинами, составлял одно из любимейших блюд композитора.

Тогда, в юности, я впервые почувствовала его душу настоящего русского интеллигента: доброго, щедрого, понимающего, всегда остающегося сильным и благородным, несмотря ни на какие испытания и страдания. Находясь в чужом краю, он писал: «Лишившись родины, я потерял самого себя…». И наверно, моя «унисонная» его музыке эмоциональность, камертоновая чувствительность к происходящему и довольно мятежный характер помогали мне неплохо исполнять его произведения. А ещё — для того, чтобы «брать» эти могучие, богатые, многозвучные аккорды, требуется передача энергетических импульсов души — прямо в мышцы предплечий и кистей, и поэтому желательно, чтобы они были не тщедушны. Такова физиологическая специфика фортепианной музыки Рахманинова. Необходимый размах у меня, удачно одарённой высоким ростом, тоже есть.

Первая часть «Элегии» повествует слушателям о неясных мечтах и надеждах, нежно и широко раскатывая глубокие звуки по всем регистрам инструмента. Как будто пробуя и все «регистры» души слушающего. Но звучит там, что довольно неожиданно, и мудрость, полученная через боль потерь. Как удивительно, что писал эту пьесу совсем молодой человек! Духовное наполнение произведения просто невероятно. Сколько воздуха для полёта воспарившего духа!

Вторая часть начинается как светлый, романтичный рассказ. Но уже вскоре он превращается в страстное буйство эмоций. И этим напоминает волнующееся море. Или это волны рефлексии русской души, ищущей правду и смыслы?

Последняя часть возвращает к принятию и боли, и несовершенства, в ней даже как будто «прощение» несостоявшейся мечты, которая продолжает напоминать о себе, напевая свою тему в нижнем регистре. Последние волнения: вздохи аккордов и накатывающие волны арпеджио, будто отзвуки неизбывной тоски... Однако смирение осиливает всё: и даже разочарование любви, вынужденной мириться с условностями общества, как было и в жизни композитора.

Но человек непобедим: завершение — громкий каскад звуков как демонстрация мощи духа (а сдержанный отзвук смирения здесь даже сродни героизму) и благородной мужественности, присущей самому Рахманинову, и всех самых красивых чувств и верований человека. Они всё-таки берут верх, в виде восходящих перед последним каскадом, «взбирающихся» наверх нот. Они как бы дотягиваются до самых высот духа. Они и побеждают боль потерь, страхи и тревоги.

Хотя композитор написал эту пьесу задолго до эмиграции, в ней — предчувствие, что очень характерно для многих великих художников. В музыке он, я уверена, передал именно предощущение тоски человека, позже покинувшего Родину и вынужденного проживать жизнь вдалеке от неё. От той земли, ментальности и духовности, которую он, как никто другой, так понимал и ценил. О которой, находясь далеко за пределами её, ты никому не можешь рассказать, передать её ощущение, а можешь только поставить пластинку с «Элегией» или сесть и играть, заливаясь слезами.

***

О золотом сердце этого человека знали многие. Ведь список талантов, составивших гордость культурного наследия человечества, которым Рахманинов помог практически — поддержал материально — довольно длинен. В этом списке и Куприн, и Бальмонт, и Бунин, и Глазунов... Помогал он и профессорам Московской консерватории, выхлопотав необходимый договор. Говорили, что в 20-е, голодные годы, он «накормил пол-Москвы». И всё это — находясь вне России!

И до отъезда из СССР музыкант давал благотворительные выступления в пользу учащейся молодёжи, больниц, школ. Во время Первой мировой войны композитор регулярно концертировал в помощь армии, посылая средства на лечение раненых и нужды беженцев. То есть, на самые человеческие и человечные цели. Сердце его, кажется, было таким же огромным и неохватным, как и его музыка. 

У нас, современных почитателей таланта Рахманинова, есть благодарственные письма-свидетельства, показывающие, что помощь этого человека спасала жизнь бедствующей российской интеллигенции в период после революции и позже. Вот только некоторые из авторов писем — из тех, кому он помог в буквальном смысле не умереть с голода: композитор Глазунов, Гнесина — основатель учебных заведений имени Гнесиных, члены правления Союза писателей, коллектив музыкантов Москвы, которые к своему письму приложили кантату Р. М. Глиэра в честь их спасителя… Это и коллектив хора Мариинского театра, и Станиславский с Немировичем-Данченко…

Поддержка соотечественников не прекращалась и в нелёгкие для самого композитора времена. Рахманинов старался не отменять концерты даже когда был нездоров, ведь доходы от продажи билетов не только кормили его семью, но и были средством к существованию многих людей, причём, и знакомых, и не знакомых ему лично. Так что мы можем быть благодарны Сергею Васильевичу не только за то, что он обогатил русскую и мировую культуру собственным вкладом, но и пронёс над пропастью забвения красоту многих талантов, не дал им пропасть или не развиться должно.

С началом страшных для нашей Родины времён Великой Отечественной композитор работал на износ: ездил с концертами по всему США, в Канаду. А ему тогда было под 70… Доходы от турне, что составляли многие десятки тысяч долларов (в те времена это были деньги гораздо бóльшие, чем сейчас), перечислялись в фонд помощи Советскому Союзу.

Рахманинов регулярно посылал чеки генконсулу СССР, передавал дары через советскую организацию Всесоюзное Общество культурной связи с заграницей. К помощи он прикладывал такие записки: «Это единственный путь, каким я могу выразить моё сочувствие страданиям народа моей родной земли», «От одного из русских — посильная помощь русскому народу в борьбе с врагом. Хочу верить, верю в полную победу!»

В середине войны, после Сталинградской битвы, он решил ехать с концертами в Советский Союз, к тому же, получив одобрение и визу лично от Сталина. Но смерть унесла мечты о возвращении.

Иначе, чем гражданский подвиг, поступки Рахманинова — нашего и мирового, без сомнений, гения — не назвать. Известный пианист Иосиф Гофман писал: «Рахманинов был создан из стали и золота: сталь в его руках, золото — в сердце. Не могу без слёз думать о нём. Я не только преклонялся перед великим артистом, но любил в нём человека».

***

Возвращаюсь мыслями в Россию задолго до той войны, в период кануна великих потрясений, — когда поместье в Ивановке будет разграблено и разорено «революцией», а Рахманинов, полный растерянности и боли, решит покинуть страну… За год до этого он ездил на лечение на Кавказ. К великим рукам непревзойдённого пианиста подступала подагра, и он поехал спасать их, ведь руки — вся его жизнь.

Те, возможно, последние благословенные недели ненадолго отвлекли композитора, предчувствующего плохое, от тяжёлых мыслей. Будучи на отдыхе в Ессентуках, потрясшие весь мир своими шедеврами русские — Сергей Рахманинов и Фёдор Шаляпин — близкие друзья, с удовольствием поедали любимые Сергеем Васильевичем блинчики с творогом и черешневой подливой. «Рахманиновские блинчики» тогда стали знаменитыми в той местности. Кстати, сейчас в кафе и ресторанах в Ессентуках их подают опять. Даже в переписке они с восторгом вспоминали это блюдо. Позже, в эмиграции, Рахманинов пытался заказывать блинчики с творогом и черешневым вареньем в кафе в Америке — да, там готовили что-то отдалённо подобное, но это было уже совсем не то...

Тёплые, жаркие дни «зенита» лета для меня всегда звучат «Элегией», и тогда так хочется уехать, убежать далеко в луга и поля России, упасть в травы и упиваться ароматами земли, которая взращивала таких невероятно красивых духом людей, как Сергей Васильевич.